Читаем Моридун онлайн бесплатно
Сенаторские рода старого Рима гонят таких палками! И, пока они грезят о былом величии, акведуки Рима лежат в руинах — у них не осталось не только творцов, но и тех, кто мог бы починить созданное другими.
Потому что только механик — человек, подобный Сексту Юлию Фронтину — мог открыть им дорогу вглубь. Мог научить расти ввысь. Стать из лишайника мхом, изо мха — былинкой, из былинки кустом, из лозы — деревом. И, может быть, когда-нибудь дорасти до неба.'
Теперь Клотен начал понимать, кого занесло в Моридун — лет так через триста от последнего запроса в метрополию. Шахтеры Луэнцина со временем снова докопались до воды, и с тех пор не добывают золота, а городок живёт тем, что выдаёт не очень богатую железную руду, которая, если верить оружейникам, ещё и не для всего годится.
Эйлет верх Давид ела корзинку с лососем.
Сами корзинка — лепёшка из смеси овсяной и ячменной муки с загнутыми краями. Cестрица Гвен лепила сама, словно ребёнок — посуду из глины. Внутри отличная рыбка, жирная-жирная, потому надо было внимательно следить, чтобы не испачкаться самой и не заляпать сотрапезников. Их двое: симпатичный всадник от свиты Защитника, мило галантный и чуточку слишком разговорчивый, суховатая медичка в летах, аккуратная, но склонная хватать кусок не в очередь — от всех коллегий города разом, и вот она, Эйлет, от службы своего отца. Cursus publicus это дороги, станции, почта, курьеры… и вообще известия. Чаще всего это просто собранные слухи, плоды бесед с проезжающими людьми — но и случайно услышанные чужие разговоры.
Вот зал: столик для переговоров стоит достаточно далеко от стола наблюдателей, которые нужны, чтобы послеживать за встречей. Случись ссора или чего похуже — они смогут помочь почётным гостям остановиться… или послужат свидетелями в суде. Если говорить негромко, обычный человек за столом свидетелей ничего не разберёт, особенно под треск пламени — и в этом может убедиться каждый!
Эйлет, дочь Давида, начальника дорог области деметов, который сейчас принято звать Диведом, не обычная и не каждая. Она потому и назначена вкушать лосося, что умеет расслышать и разобрать каждое слово, которое произносят за столом для переговоров, сквозь шум огня и россказни воителя — если не ушами, так глазами, по губам. Услышать, запомнить, и точно пересказать отцу, а уж он решит, что и как сообщить Защитнику.
В детстве это была игра в «кушающую-слушающую».
Тогда Эйлет впервые услышала слова «харизма» и «талант».
Позже — стало частью семейного дела, вроде готовки для важных гостей у Гвен.
Теперь Эйлет, пожалуй, первый раз в жизни исполняла государственную службу — и она ей нравилась, как пряный вкус рыбы, как острые слова за столом для переговоров.
Вот святой отец отложил надкушенную булочку, отставил кубок со сладким вином и смотрит, как сида-римлянка ест рыбку. Оказывается, ему по уставу не положено крепко ужинать, если в этот же день плотно пообедал. Зато проголодалась ушастая великолепная. Она точно не самозванка: мало того, что сиды не врут, так весь город видел, как ей механики всей коллегией в пояс кланялись! Зато в кубке у неё вода, приправленная, по-солдатски, уксусом. На предложение простить по-христиански ближних своих, допустивших ошибку, отхлебнула, не скривившись, свою кислятину и уточнила:
— Ошибка была в том, что вместо беззащитной холмовой девочки травить взялись меня?
— Никто никого не пытался травить. — заметил отец Луций. — Просто брат Марк высказал своё удивление твоей необычностью несколько неподобающим образом.
Немайн улыбнулась.
— В Александрии, например, — сказала она, — после такого обвинения меня бы, скорее всего, толпа растерзала. Как Ипатию. А в Константинополе могла бы за обвинителя взяться — если бы тот посмел раскрыть поганый рот против Евдокии-Афинаиды или Пульхерии.
Италиец никак не показал, что удар не то, что попал, но вообще пришёлся в цель. Только чуть поменял позу.
— Но здесь Моридун, да и ты — не язычница, как Ипатия, и не императрица, как жена и сестра Феодосия Младшего.
— Но вы этого не знали. Иначе сразу начали бы с «краденого» младенца. Тоже ошибка?
Отец Луций печально смочил булочку в вине.
— Это вообще самоуправство нашего бретонского переводчика. — буркнул он. — Ты ему сначала понравилась, там, на площади. Помнишь?
Немайн кивнула. Эйлет вспомнила: именно бретонец начал перечислять достоинства и недостатки сидов — совершенно человеческие.
— Вот. Только он тебя по своим легендам мерил, и когда несчастная женщина ему рассказала на исповеди…
— Он что, рукоположенный священник?
Кивок.
