Читаем Моридун онлайн бесплатно
Вот, наконец, ступени портика — который, скорее, часть храма, чем просто ограда. Мелькнули удивлённые лица торговцев — тех, кто продаёт свечи, изгнать от храма не удалось ни бичом, ни мечом, ни пламенем. Маленький дворик явно не рассчитан на крёстный ход всем городом, а в языческие времена наверняка ходили в портике под колоннами, не устраивая там ни церковных лавок, ни крестильни, ни ризницы. У дверей храма дремлют два алтарных камня. Латинские аббревиатуры заросли мхом, бахрома огамы отчасти осыпалась, но почему их оставили, понятно: имена императоров Домициана и Констанция стёрлись не до конца. Из церкви их, конечно, вынесли — если они вообще когда-то стояли внутри, но здесь, в дворике, они просто памятники.
Местные не изваяли прекрасных статуй, зато камни свои неказистые — сберегли. Для тех же ирландцев кто такие римские императоры языческих времён? Деспоты и гонители святых. Для Второго Августова — командиры, и, видимо, до сих пор любимые: камни-то стоят пусть не в целле старого храма, но хотя бы на освящённой земле.
Немайн удивилась такой верности, заодно и вспомнила местный обычай — и, наперекор собственной привычке и наперекор правилам нынешних окормителей Моридуна, метнула много раз виденным со стороны мужским жестом головной убор под локоть. Получилось не так чётко и красиво, как хотелось бы, но это было уже и неважно: перед глазами начинали плыть воспоминания и фантазии, видения, рождённые в глубинах органической нейросети… и, между прочим, совсем не той, с которой Жрица родилась.
Внутри оказалось просторно — не пусто, просто храм большой. Немайн не сразу поняла, что ажурная клетка посередине — не кусочек подступающих «грёз». Вязь тонкого бронзового литья, сверкание позолоты, узоры из листьев и плодов — и ни следа иконостаса. На месте царских врат — широкий проход, только плиты каменного пола перечёркнуты золотой полоской. Дальше, мол, не заходи: алтарь.
Оглянулась: икон вообще нет, изваяний, на католический манер, тоже. Вместо этого — чёрно-белая мозаика на стенах. По одной стороне — процессия святых мужей, по другой — жён. Кто из них кто? Не понять, поверх древней простой работы плывут, переливаются сверканием одежд, то ли фрески Равенны, то ли призраки былых церемоний, то ли воспоминания о ролёвках… Команда «убрать из памяти» — вынужденная, она, быть может, уничтожит что-то полезное, зато туман перед глазами редеет, и летающие по храму свечи смирно опускаются в ящички с песком, на фресках становятся читаемы буквы. Становится слышно противное пощёлкивание: воск дорог, свечи ставят сальные. Вот и небо на потолке из когда-то ясного обернулось пасмурно-дождливым, а лик Христа-Пантократора стал таким суровым, что ему напрямую, видно, молиться побаиваются. Немайн бы могла: она и побаивается его, и стыдно ей за многое, но если не говорить с ним, то зачем вообще в церковь-то ходить?
Колени уже подгибались, глаза вновь застлало кусочками то ли воспоминаний, то ли снов.
Немайн успела опуститься на пол достойно — села на пятки, запрокинув голову ко грозному лику Спасителя. Жрица, молясь, частью смирялась, частью надеялась, частью верила — что если не она, так её команда пройдёт путь к звёздам. Теперь ей, кажется, дали шанс! Невозможный, несбыточный, такой, что иным пока только обещан: новое небо, новую землю, новое тело. Следовало поделиться радостью, только не выучила она нужных молитв и песен. Но Господь ведь поймёт? И разве нет торжества во псалме во одоление?
— Господь мой, — проговорила она, не обращая внимания на то, что перешла с местного на греческий, — свет мой и спасение моё: кого мне бояться?
Священные слова псалма, падали с губ — в храме Моридуна и в мороке «грёзы», в сложенной из куда более грубых камней башне над морем. Здесь — радостные, там — в общем-то, тоже. Та, что молилась в каменном мешке, кажется, искренне верила, что врагам её от этой молитвы станет плохо, очень плохо, и испытывала искреннее, очень светлое злорадство от чтения одного из давидовых псалмов.
Обычное для «грёзы» чувство-вопрос, предлагающее убрать воспоминание, Немайн отмела. Пусть это было всего лишь видение, картинка точно ухватила кусочек её сути. А темница… символ больной плоти, которая отгораживала Жрицу от неба? Или символ гравитационной ямы, в которой, как в отстойнике, вынуждено бурлить и гнить человечество и стены которой должны были разломать атомные ракеты?
Чем это воспоминание странней того, в котором Генеральный, между прочим, настолько яростный атеист, что считал веру Жрицы частью смертельной болезни, прогуливается по раззолоченным кулуарам рука об руку с Патриархом и говорит, что не может вполне доверять правительству, а потому просит, если что, позаботиться о космической программе и особенно о многоразовом атомном грузовике Жрицы?
