Читаем Моридун онлайн бесплатно
Словно в подтверждение слов Клотена, пальцы Немайн дрогнули, будто перебирая невидимые чётки.
— Не мешайте, — повторил Гулидиен.
И сиде не мешали, пока последний образ грёзы не растаял, оставив после себя лишь холодный камень под коленями и далёкий голос, читающий псалмы. Немайн медленно открыла глаза — храм, люди, реальность. И она — уже другая. Самую чуточку, но другая.
Как обычно после пробуждения, Немайн потянулась, как довольная кошка, чувствуя, как энергия наполняет каждую мышцу. «Грёза» действительно заменяла сон — полноценные несколько часов, причём из времён нормальной жизни, до того, как авария положила начало растянутому во времени умиранию или до тоскливого существования в родосской крепости, когда серая, бессмысленная явь мало отличалась от тоскливой полудрёмы. Во рту, правда, было неприятно сухо, да и живот подводило от желания поскорей пообедать. Обычно сида шла в церковь после полуденного перекуса, и то потом хотелось перехватить кусок. Анна сунула ей в руки уже открытую флягу, и сида немедленно отхлебнула.
Напиток во фляге ученицы был похож на больничный компот, каким поят в первый раз после операции — без сахара, мякоть отфильтрована. Мёд дорог, тростниковый сахар сюда не довозят даже как редкое лакомство, ну а мякотью Анна просто не желает забивать флягу. Стеклянный сосуд франкского производства, в отличие от обычных солдатских разъёмных баклаг мыть было неудобно, зато стенки не впитывали налитый напиток и не покрывались слизью.
Когда последние капли отвара отыграли приятной кислинкой на языке, Немайн с видимым сожалением вернула флягу ученице, утёрла губы, чинно произнесла:
— Благодарю, Анна Иоанновна. Что бы я без твоих забот делала?
— Воду с уксусом бы пила и желудок портила, — ученица резким движением заткнула флягу. Немайн даже пожалела её немного. Мало того, что Анна, не желая того, обзавелась родством, за которое не глядя сносят голову, так ещё, похоже, заполучила, помимо действительно мудрой наставницы, третью дочь. Немайн ничуть не обольщалась насчёт своей способности жить в позднеантичном мире без посторонней помощи. Наполовину — пришелица из будущего, наполовину — императорская дочь. Со временем она всему научится — так и дети ведь вырастают.
А ещё, судя по выражению лиц стоящих вокруг людей, отчество на непонятном здесь языке к Анне всё-таки прилипнет. И станет «Иоанновна» в её семье обычным прозвищем-когноменом для девочек… даже если папу зовут по-другому.
Защитник, между тем, коротко заметил:
— Беседовать стоя неудобно, да и не стоит отвлекать людей, что пришли в храм явно не глазеть на нас. Я велел сервировать в базилике лёгкий завтрак. Не скажу, что там так уж нагромоздили яств, но уж чем Бог послал…
Немайн могла бы с ним поспорить. За немногие дни, что она ходила в церковь, по сути, спать, людей в храме прибавилось — причём именно в эти часы. Моридунцев она не осуждала, наоборот, радовалась, что горожане любознательны и ненавязчивы разом.
С другой стороны… спорить не хотелось. Гораздо лучше поговорить за трапезой, чем оказаться то ли подозрительным субъектом под допросом, то ли грешницей на покаянии. Так что — кивнула и пошагала за ним, раздвигающим толпу одним присутствием.
Этому ей тоже придётся учиться. У Клотена, у являющегося в грёзах императора Ираклия… да и у церковников тоже. Вот как отец Луций оттёр от неё и ученицу, и только что бывшую рядом Екатерину Глантауи — целую стефанофору! Но вот он дышит в полушаге и негромко говорит:
— Поговорить действительно надо, великолепная. Что люди чаще стали приходить во храм Божий, это хорошо. Но некоторые, похоже, молятся не на образы святых, а на тебя. Я велел служителям пресекать… но им уже раз пришлось убирать цветы, возложенные на место, где ты обычно сидишь. А ещё вот. Держи, это тебе.
Немайн приняла из его рук тонкую свинцовую табличку с нацарапанным текстом. Свинец был тёплым и чуть липким, будто его долго сжимали в кулаке перед передачей. «Почерк», если его вообще можно так назвать, был жуткий, латынь корявая, но понять было можно. И от понимания у сиды волосы начали дыбом вставать, уши развернулись строго назад и плотно прижались к голове, а глаза сузились в смотровую щель.
На табличке значилось:
