Читаем Кафа онлайн бесплатно

— А по-моему — палач, — возразила ее подружка. — В Омске, говорят, есть такой страшный палач... Он при каком-то министре...

— Дура! — толкнула Ненилу Анфиска. — Это же прокурор!

И, улыбнувшись Мышецкому, присела в реверансе:

— Извините. Она думает, вы артист.

— Извините, — отозвалась эхом ничуть не смутившаяся Ненила и тоже присела: — До свидания!

— Я вытрясу утюг и поставлю в сенках, — сказала Анфиска Савве Андреичу. — А ты приберешь. Только не забудь, Саввушка. До свидания!

Глазки повторили свой маневр в сторону Мышецкого, и девчонки ушли.

— Если это Медея, а не какой-то символ, — сказал Савва Андреич, — то и художник всего лишь иллюстратор, а не философ. Он беднее и у́же, чем вы думаете.

Обойдя скрипучее, как колодезь, вольтеровское кресло с залосненным сафьяновым сиденьем, Савва Андреич немножко сдвинул его и грузно опустился.

— Скажите, Глеб! — заговорил он, устало прикрывая веки. — Вы всегда подгоняете эксперта в определенную сторону? Зачем вы пришли? Узнать мое мнение или навязать свое? Анфиска права. Вы так вдохновенно ораторствуете, что, будь я слепой, я бы увидел перед собой благородный металл и, достав печатку, поставил бы самую высокую пробу. Но я зряч.

— И предубежден, слава богу.

— Слава богу? Вы и на самом деле добиваетесь от меня телячьих восторгов? Кто ж автор этого? Убийца честного пахаря? Смутьян? Или, напротив, жертва злодейства, которую вы защищаете смертью?

— Скорей жертва.

Мышецкий пошелестел, перекладывая рисунки, и сказал, что он, к сожалению, не захватил работы, колдовство которой кружит ему голову. Там — одинокая фигура женщины в струящейся на ветру красной косынке да серый фон. Не то небо, не то туман с косым, очень редким снегом. Ни домов, ни земли. Серое и женщина. Но тот, кто бывал в Петербурге, при первом же взгляде поймет, что серое — это Петербург. И не давний. Не поры Петра или Екатерины, а вздыбленный город мятежа пятого года. Невидимое в сером войлоке, позвякивает оружие солдат-усмирителей. Баррикада на прицеле. «Остановитесь! — кричит женщина. — Остановитесь!» Глядя на провал ее изгибающегося рта, вы слышите именно это.

— Да что я распространяюсь. Вот этот рисунок.

Запрокинутая голова Саввы Андреича неподвижна. Глыба его лба величава, крупные черты лица спокойны: спит бог Эллады.

Но спит ли?

— Что вы сказали, Глеб?

— Да вот... нашелся этот рисунок.

— Э, не надо... Я очень устал, Глеб. Оставьте свою папку, и, может быть, я взгляну на рисунки еще раз.

Потом они стояли у ворот, на мостике, только вчера сколоченном из сырой тесаной лиственницы. Брат художника, Модест Андреич, выметал из канавы мелкую щепу, белевшую на черной и влажной земле, как свежая известка. Потное его лицо блестело. У коляски через улицу стояли кружком ординарец Мышецкого, ездовой, письмоводитель прокуратуры и прибывшая на гастроли дрессировщица белых мышей: прикрытое панамой очень бледное лицо, небрежно намалеванный, карминно-красный рот и толстые, по карандашу, черные брови. Савва Андреич глядел на компанию, на брата, на его руки и говорил Мышецкому, что все гениальное является миру как радость и трагедия. Гений приносит с собой утверждение и отрицание. И то и другое из одного источника: гений нов. Невероятно нов. И потому должен убедить в своей правоте не только болото лжемудрых законодателей, готовых удовлетвориться, скажем, Брюлловым или Тропининым и навсегда убить вечный зов к совершенству, но и самого себя. Прав ли я? — вот вопрос. Нет, не прав, отвечает один и сходит с круга. Это трагедия. Я прав, говорит другой, несомненно прав, но как продраться через каноны, страх, подлость и святую убежденность. Ведь ты пришел в стареющее искусство как ниспровергатель и опустошитель. Неприятие гения — это не только вой бездарности, но и голос честного, высокого искусства. Это неизбежно и страшно, ибо на стороне этого старого, честного, высокого искусства не только одна неправда.

— Простите, — сказал Мышецкий. — Это как-нибудь связано с тем, что я показывал вам?

— Никак!

Сердито, почти злобно.

И, повышая голос:

— Никак!

Как и в прошлый раз, Чаныгин сидел на верстаке (левая нога поскребывает земляной пол), а Парфишка Терентьев стоял в полуприкрытых дверях и, подперев молодецким плечом притолоку, беззвучно потряхивал пальцами над своей незабвенной балалаечкой, сплошь обклеенной переводными картинками: барышнями в светлых пшеничных локонах, кавалерами, барашками на лугу, силуэтами темных замков с летучими мышами и совами на подъемных мостах. Саранка, сунутая за ухо, торчала бутоном вперед и так же, как сам Парфен, поглядывала на пути, на эшелоны, на станционный перрон в огнях с кучками пассажиров и гуляющих.

В литейке все было по-старому.