Читаем Кафа онлайн бесплатно
Слабо усмехнулся и, кажется, нехотя уступил дорогу. Рука, игравшая темляком шашки, и веки, вытянутые в линеечку, выражали виноватое любопытство.
Гикаев плетью поднял рогожу.
В полутьме что-то белое и черное. Какой-то холмик. Ни звука, ни движения.
— Что вы сделали с ней?
— Вызывающе аппетитна, господин генерал. Ваше выражение.
Гикаев видел теперь белые пальцы, удавку черного шнура на запястьях, задранное над коленями подвенечное платье, пиджак с бумажной хризантемой. Лица не было.
— Отвечайте, что вы с ней сделали?
— То, что мужчины делают с женщинами.
— Гнусная мразь! Подонок! Я шлепну тебя как чумного пороза!
— Не надувайтесь, генерал! Тут джунгли... — Рука Лоха оставила темляк и легла на расстегнутую кобуру парабеллума. — Какой-то дурман искушения, господин генерал. Поймите. Потом мало что изменилось. Я отойду к лошадям, а вы... вы решите.
— Бардак второй очереди? — Из запавших подглазий генерала — зыблющийся дым королевской кобры. — Нож! Да не трусьте, вы, гнида!
Подхорунжий левой рукой подал генералу финский нож. Тот наклонил голову под рогожу, и рогожа упала, уединяя генерала с невестой.
— Я освободил ей руки, — сказал генерал, выходя из балагана. — Выньте кляп и — ходу! Боюсь, за нами уже скачут.
— Она вынет сама, ваше превосходительство. Говоря откровенно, я боюсь показывать вам свою спину. Мишень хоть куда!
Гикаев презрительно сплюнул и пошагал к Мавру.
В доме погашены все огни.
Поручик Мышецкий задремал в кресле, закинув голову на его кожаный валик. Он в нижнем белье и в мохнатых медвежьих шлепанцах на босу ногу. Пол возле его ног белый от луны, на полу черная пепельница — железная чашечка лотоса с дымящимся голубым окурком, черный графин в виде кегли и тонкий чайный стакан с мадерой на донышке и лунным молоком выше.
— Много ты пьешь, Глеб! — упрекает он себя, открывая глаза, и наливает стакан.
Встал. Потащился к письменному столу, пришаркивая занемевшими ногами, нащупал на сукне спичечный коробок в серебряном футлярчике.
— Много, Глеб. Очень много.
Горячий воск зажженной свечи пахнет храмом, исповеданием, наброшенной на голову епитрахилью священника, вино в стакане — студенческой пирушкой.
Когда-то подобные чувства душа его изливала стихами.
Обмакнул перо в чернильницу. По бумаге поскакала строка. И вдруг остановилась. Перо размышляюще повисло в воздухе.
Зачеркнул. Потыкал себя ручкой в подбородок, походил по комнате. Снова присел, снова поскакала строка. Прикрыл глаза и стал читать врастяжку, как все поэты российские:
Помолчал, разминая в пальцах катышок воска. Запах — ближе, острей и печальней. И темнота с этим запахом стала храмовой. Подошли, обступили бесстрастные лики в копотном золоте, заколебались вытянутые огоньки свечей, стали склоняться в молитве головы, а когда склонялись, исчезали лица молящихся.
Нет, нет! Игриво, усложненно и пошло!
Скомкал бумажку, швырнул под ноги, потом выдвинул ящик стола и, достав дневниковую тетрадь, поставил число на страничку.
ВАРЕНЬКА. Порой мне кажется, что никакой сцены с незримым участием кавалера Цугинавы не было. Был бред, порождение воспаленного мозга. Варенька держится так, будто не она, а я вверг нашу любовь в пагубу. Она ходит по комнатам как судья и как жертва.
Прежде она напоминала мне загнанную лошадь, которую обстоятельства понуждают ходить по замкнутому кругу: пикники, рауты, танцы в клубе приказчиков, в заведении «Под золотым орлом», игра в благотворительность, концерты, лотерейная рулетка, вечера за картами, рюмкой, стихи новомодных пиитов, душещипательные и тоже новомодные романсы и шансонетки. Постоянно меняющиеся знакомства, качанье маятника, неволя добровольной каторги. А теперь она дома. Подмазывает свою нескончаемую «Гарь», варит турецкий кофе по своему рецепту, пересаживает гортензии, вяжет, что-то пишет и читает.
