Читаем Кафа онлайн бесплатно
«Я поссорился, дорогая, с президентом Франции, немного покручинился (не часто ведь я заходил в своей строптивости так далеко и так высоко), потом горячей рукой и в горячих выражениях написал рапорт своему генералу, и вот... отпущен воевать в Россию. Ну, а ссора с Пуанкаре не была, разумеется, буквальной. Президенту я не сказал ни слова (не странно ли?), сам же президент говорил мне и моим товарищам одни любезности, настойчиво угощал нас вином, марокканскими финиками, табаком отменных достоинств. Прощаясь, он мило заметил, что присылка во Францию наших воинских контингентов — явление высокое и даже священное, так как нет другого, более справедливого эквивалента, чтобы возместить Франции те миллионы, которые ежечасно текут к нам золотой рекой в виде снарядов и пушек. Президент таким образом признал (и признался, я бы добавил), что жизнь россиян, их азиатские души это и есть та, единственно справедливая, плата, которую он может принять. Это потрясло меня. Став живой монетой в расчетах коронованного монарха с некоронованным, я уже боялся умереть в бою. Теперь я был уверен, что смерть моя Франции не нужна, что она одинаково оскорбительна и для меня, и для того ликующего марсельца, который так широко открыл мне свою страну, свой дом, свои объятья. Я заболел и слег. Врачи признали горячку».
— Дорогой Глеб! — заговорил Лохвицкий растроганно и торжественно. — Поклониться родной земле вы, конечно, не забудете... А что бы хотели иметь в качестве сувенира?
— Русскую баню, которую нам построили тут французы.
— Все ясно! Забавная штука, подпоручик: я вдруг понял, почему вы так настойчиво запросились в Россию.
— Почему же?
— Вы едете делать революцию. Трудовики, большевики, анархисты... Я не отношу вас ни к одной разновидности неприятелей монархии. Но вы едете туда же, куда и многие из них. И в этой же связи.
— Ошибаетесь, генерал.
— Тогда извините. И, если нетрудно, пошлите мне щепотку земли с Дворцовой площади. В тот самый час. — Глаза за пенсне блеснули издевкой. — Подымите ее в тот самый час. Я уверен, когда штукатурка посыплется, вы будете там, хотя, возможно, и не в роли участника.
«Ты едешь делать революцию», — говорил Мышецкий себе, открывая дверцу автомобиля. Он был возбужден тем веселым хмелем, который приносит человеку ощущение полета.
— Надеюсь, ефрейтор, вы знаете, куда я еду? — спросил он шофера и, чиркнув спичкой, задержал огонек над трубкой.
— Само собой, ваше благородие!
— Вот и отлично! Трудно заблудиться, когда все знают, куда тебе ехать.
Москва. Ресторан Офицерского собрания.
За окнами в рождественской тишине падает снег: живое струящееся кружево. У задней стены салона — некрашеная трибуна с воздетым к лепному потолку трехцветным флагом.
Голос:
— Господа офицеры! Благоволите с подобающим вниманием выслушать приказ государя императора по армии и флоту.
— Господа офицеры!
И после паузы:
— Среди глубокого мира, более двух лет назад, Германия, втайне издавна подготовлявшаяся к порабощению всех народов Европы, внезапно напала на Россию и ее верную союзницу Францию[15]...
Как и другие, Мышецкий стоит у своего столика. Читающий приказ — в молочно-голубой борчатке, в башлыке за плечами, рука на перевязи. Нервный ток, которым пронизано каждое его слово, повымел все посторонние звуки.
— Теперь, чувствуя свое ослабление, она предлагает объединившимся против нее в одно неразрывное целое союзным державам вступить в переговоры о мире...
— Но время переговоров еще не наступило.
— Достижение Россией созданных войною задач, обладание Царьградом и проливами... пока еще не обеспечено.
Царьград? Проливы?
Ничего другого после этих слов Мышецкий не слышит. Надо припомнить, надо непременно припомнить, звучал ли когда-нибудь этот завоевательный мотив в приказах царя.
Песенка начала войны.
Она рублена топором, наивна. Но как чиста. Для русской души война начиналась чувствами сострадания и заботы о маленькой Сербии. Теперь же рука императора показала в чужие пределы. Зачем они русскому? Да и какой крови будет это стоить России?
Через стол к Мышецкому тянется рука с рюмкой. Чтение закончено, и сосед предлагает тост.
— За русский щит на вратах Царьграда! Вы не против?
— Это ирония?
— Отчаянье, подпоручик. Я не могу поднять своих людей в атаку. Забиваются в свои окопы, хлебают из котелков, чешут языками про покос, про жито. И плевать хотели с высокого дерева на ваши угрозы, на призывы именем императора. А тут Царьград. Приказ глуп, и скажем по-другому: да здравствует революция.
— Мы не знакомы с вами, корнет.
— Что ж из того? Донесете?
— Нет, конечно. Но вы присягали государю. Наконец, это в высшей степени неосторожно.
— Ерунда!
Лицо корнета в беспорядочной щетине, глаза пьяные и, как это ни странно, чисты младенческой синью.
— Ерунда! — повторяет он. — Хай гирше, абы инше: пусть хуже, лишь бы иначе. Теперь многие живут предчувствием переворота, хотя видят его по-разному. Ну, выше!
