Читаем Кафа онлайн бесплатно

— Кого же тогда я встречал в Петербурге? Это был бенефис Фелии Литвин. Горы цветов.

— Не шутите, пожалуйста. Я здешняя.

Грохочущей лошади уже не было, над мольбертом вновь царила храмовая тишина, и потому художник мог снова творить и мыслить. Он сказал, что у Максимова, к примеру, на его знаменитом полотне «Все в прошлом», заброшенный барский дом, безмолвный и печальный, с окнами, забитыми досками, не просто фон картины, а едва ли не главный и, конечно же, трагический выразитель сюжета. Больная госпожа в кресле возле людской, брошенная друзьями, иссушенная недугом, кажется плывущей в бесконечность. Почему? Да потому, что рядом стоит отживший дом, некогда счастливая страница ее жизни, свидетель ее красоты, первого признания, первого бала, богатства, любви. Дом погружает вас в раздумье о жизни, в состраданье. И страдающая душа — это вы.

— Но ваш дом... Простите. Тут я не страдаю.

Вот чем ты кончаешь, подумал художник.

И сказал:

— А душу, которая страдает, можно увидеть и здесь.

Он говорил о себе и для себя, с грустным и тайным торжеством, думая, что мысль эта собеседнице недоступна.

— Простите! — воскликнула та. — Я была так неосторожна.

Он поглядел на нее с мгновенным лукавым изумлением, как бы сказав: «Вот ты и открылась. Мудрая, чуткая к слову. Теперь ты объяснишь, конечно, почему прикинулась чужой». Но темная синь ее глаз была по-прежнему незнакомой и, пожалуй, холодной, и оттого лукавство на его лице тотчас же сменила хмурая растерянность.

— Впечатлять может и чистая красота, — сказал он тоном глубокого и трудного раздумья, будто говорил той, давней. — Красота женщины, красота птицы трогает нас и без сюжета. И, согласитесь, дом этот хорош и сам по себе.

— Да. Верно, конечно. — Она тоже говорила с усилием. — А вообще-то здесь, рядом, есть дом куда лучше. В него попадал снаряд, и красота его, опаленная войной, стала выразительней и мудрее. Хотите, я покажу вам его. Это флигель, где я живу.

Складывая мольберт, художник косил на нее внимательным и снова лукавым взглядом.

— И все-таки вы — Юнна. И мы с вами встречались.

— Второе похоже на правду. — Улыбка сделала ее лицо необычайно милым и, увы, еще более незнакомым. — Уже неделя, как я учительница той школы, где вы ведете рисовальный класс. Вас я знаю.

Юнна.

Он хорошо помнит этот день.

Был март, и все были молоды. Голые прутья оделись живым фиолетовым блеском, под ногой поскрипывал ледок первых луж, пахло туманом и свежестью. На Мариинской сцене давали «Гибель богов». Фелия Литвин, уже именовавшаяся тогда солисткой его императорского величества, пела Вальтрауту. За час до спектакля Савва летел по Фонтанке в поисках цветов. В те минуты для него существовала лишь одна истина: Фелия Литвин. Мистическая королева с голосом, какого не было и не будет. Две с половиной октавы чистого серебра! Конечно, он упадет перед нею на колени. Да, да! Как бы это ни было старомодно и напыщенно, он упадет перед нею на колени!

Цветочный магазин напоминал изнутри богатый зимний сад. В окнах — неправдоподобно чистые стекла, а за ними, на улице, те голые фиолетовые прутья, которые говорят о весне больше, чем все поэты. В магазине не было ни прилавка, ни приказчика, господствовала тишина, и только за лесенками меланхолично вызванивала падающая вода: очевидно, там бил фонтан. Через магазин шла кошка с зелеными глазами.

— Эй, кто там! — крикнул художник. — Четыре пиона, да поживее!

Откуда-то вышла девушка.

— Четыре? Вы сказали, в театр? — усмехнулась она. — Четное число не дарят, а возлагают на могилу.

— Предрассудки! Поторопитесь, я очень спешу!

Девушка выбрала из ведерка четыре пиона и молча подала художнику. Он глянул на ее руки, на лицо и увидел красавицу.

— Гм, гм... — промычал он.

И, отделив один пион, воткнул в петлицу.

— Так можно?

— От подарков не оставляют, — сказала она с осуждением в голосе.

— Тогда сделаем так. — Савва достал пион из петлицы, помедлил, поглядел на свою другую руку с тремя пионами и протянул девушке эти три. — От чистого сердца! В театре же я думаю обойтись одним.

— Я только сказала — от подарка не оставляют.

— Но тогда бы у вас было четыре.

— Купите пятый. — В глазах ее, таких же зеленых, как у кошки, дрогнул смешок. — А! Мы без копейки?

— Без, без. Но... — Он принял значительный вид. — Чуть не забыл о фамильном и, конечно же, золотом портсигаре. — Он порылся в пустых карманах. — Где-то запропал, черт подери!

Девушка рассмеялась и взяла на руки кошку.

— Ты видишь, Кисуля, — сказала она, — какой смешной господин пришел к нам. Скажи ему мурр, и, возможно, он останется поболтать с нами.

Кошка сказала мурр, а через неделю ее фосфоресцирующие глаза глядели на Петербург с выставленной художником картины. На медной дощечке стояло одно загадочное слово: «Сваха».