Читаем Кафа онлайн бесплатно
И только за поручнями палубы в мятущемся гнедом небе — одинокая фигура старой дамы в черном гипюре, с сухим бледным морщинистым лицом английского лорда, с пустым подбородком над высоким стоячим воротником. По-видимому, она только что вышла из ресторана. Она глядит на него, но было бы смешно предположить... Григорий невесело рассмеялся и, отойдя от колеса, с которого ветер срывал водяную дробь, рассеивая над бортом, заметил, что дама в черном продолжает держаться за поручни, а ее напряженные и, казалось, пустые глаза глядят на то место, где он только что стоял. Слепая, подумал он.
В Новониколаевске, напоминавшем беспорядочный военный лагерь, на больших и малых станциях, и даже здесь, на скрипучем, как старый рассохшийся шкаф, «Святителе Иннокентии» Григорию то и дело открывала свое лицо одна отрадная истина: дни белого режима сочтены. Правда, Колчак был еще на коне. Речи, поздравительные депеши, рауты, молебствия, парады. На расчерченные мелом квадраты еще вставали повитые японским муаром войска. Кавалергарды в белых мундирах и в белых же перчатках под жесткую дробь барабанов выносили лжезнамена Ермака и Скобелева. Пушки с венками на жерлах бухали театральными голосами: гав, гав, гав. Кадеты все еще кричали, что они «партия адмиральского переворота». Дамы устраивали лотереи-аллегри «на пользу белого оружия». Атаманы и атаманцы все еще люто «правили» народом, пороли, расстреливали рабочих и крестьян, пускали красного петуха. Но игра уже была сделана. Чаще звучало в народе имя Ленина. Креп авторитет его дела.
«Дай ему разка два в морду, и пусть шастает». Стражник сделал вид, будто и не услышал этого приказа. Почему? Да потому, пожалуй, что и он — песчинка в водовороте — видел перед собой начало конца, угадывал поступь своих судей. Ну, а этот голубой подпоручик? «Я ошибся и вот испрашиваю у вас великодушия и прощения». Что это? Тот же страх перед расплатой? Или все проще: послана телеграмма в Нижнюю Шаманку, и теперь на бревнышке у пристанского домика уже сидят его ловчие в партикулярном платье и, покуривая, ждут своего часа. Нет, подпоручик не прибит страхом, он еще в полете, зорок и предприимчив.
Григорий поднял глаза на даму в черном. Дамы не было. Пароход, вершок за вершком, крался у самого берега, а когда вышел на стремнину, на палубу с визгом и смехом ворвались, увлекая друг друга за руки, собутыльники (и, конечно же, прелестные собутыльницы) г-на подпоручика. Следом за ними появился скрипач в обрямканном длиннополом пиджаке и, не садясь на стул, тут же принесенный из ресторана, ударил смычком.
Венгерка.
Поплыли пары, и в первой же Полина и г-н подпоручик, без мундира, в тонкой батистовой рубашке, в сапогах и шпорах. Взлетая над палубой, ноги г-на подпоручика встречали друг друга и звенели при ударе, как бубен. При этом лицо его было неузнаваемо и выражало крайнюю степень напряжения мысли: казалось, он решает в уме математическую задачу. Подпоручик не глядел на Григория, глаза его были устремлены на мелькавшие перед ним быстрые ножки, но Григорий знал, что подпоручик видит и даже следит за ним. Потом он думал, что и задача, которую решает подпоручик, это он — Григорий. Смычок, танцующие пары, улыбки, звон и гам не отменяют и не приостанавливают борьбы. Подпоручик там, наверху, и — здесь. Рядом.
Он и его люди.
Что ж дальше тогда? Сойти, не добравшись до Шаманки?
Ага, жандарм снова на виду и снова глядит мимо.
У Долгой шиверы «Святитель Иннокентий» приткнулся на две-три минуты. С яра на борт скатили бочку омулей. Хозяин ресторана, вертлявый армянин в жилете без пиджака, еще рассчитывал рыбаков, муслил оливковые пальцы, а пароход уже гукнул и стал отваливать, перегораживая воду. Получив, наконец, деньги, рыбаки торопливо потянулись вдоль борта и через корму выбрались на причал. Когда же и корма отделилась от баржи, открыв темную быструю воду, на причал махнул и Григорий. Поправил гармонный ремешок и, не оглядываясь, стал подниматься на яр. Ждал окрика, приказа, погони. Но за спиной все было тихо. Потом пароход гукнул еще раз и еще, и он понял, что это прощальный салют его друзей. С макушки яра он различил на корме солдата, цыганку, конюха с женой, матросов, женщину в сарафане, пароходного механика, кочегара. Все они махали ему, кто просто рукой, кто платочком. На палубе стояла Полина, затянутая в талии, в накинутом на плечи голубом мундире подпоручика, а сам подпоручик курил подле и что-то нашептывал ей, отводя голову, чтобы выдохнуть дым. Потом он швырнул папироску за борт и, сцепив руки, дружески потряс ими над головой.
