Читаем Кафа онлайн бесплатно
— Жаргон кадетского корпуса. В тех палестинах, где я учился, играли на так называемое святое признание. Проигравший, в случае, если он в заданном уроке ни бе, ни ме, должен был подняться и, пожирая начальство глазами, сказать это идиотское: тери-бери, фук!
— В чем же вы тогда ни бе, ни ме?
— В искусстве. Правда, я знаю, к примеру, что существовала фламандская живопись, что фламандцы малевали женщин достаточно пышными... Впрочем, не буду распространяться... Никифор! — крикнул он в коридор и прислушался. — Есть ты там? Тащи две постели, мне и господину художнику.
Тюфяки и подушки вломились в купе на круглом, как тыква, брюхе того атаманца, что зажигал в вагоне керосиновые лампы. Пока он с крестьянской обстоятельностью, неуклюже ворочаясь и сопя, укладывал их на полки, начштаба и художник молча стояли на выходе в коридор.
От постелей пахло плохим мылом и лошадью. За весь свой путь Савва Андреич и часа не спал по-хорошему, но дурной запах и эти чужие, чуждые ему и неприятные люди, с которыми он почему-то должен теперь говорить, дышать одним воздухом, делали его пребывание здесь трудным и даже тягостным.
Этот выбеленный временем гусар, думал он, в сущности, ничего еще не сказал и не сделал, но почему он так неприятен? Бурбон? Тупица? Напротив, пожалуй. Тери-бери, тери-бери, фук... Как ни суди, но это всего лишь чудачество, которое в другой обстановке могло бы показаться забавным и даже милым. Он, вроде, пьян. Лицо его серо, как лицо всякого глубоко нездорового человека, которого хмель уже не красит. Мундир неопрятен. Синий кружочек под Почетным легионом закапан салом. Глаза западают, как у гориллы...
Скрипнули тормоза.
Поезд дернулся и пошел. В плывущее окно заглянула стрелка, потом фонарь, обтаявшая свеча за чистым зеленым стеклом, рожок из меди, начищенный, как церковный подсвечник, лошадь, рогожные мешки стояком на телеге. Голоса в коридоре, удалившиеся было к тамбуру, снова приблизились к самому купе.
— Ты понимаешь? — говорил офицер в накинутом на голый торс светлом английском френче. — Мы ее ведем к проруби топить, а она смеется.
— Брось ты! — В шепоте верзилы восхищение и ужас.
— Честно. Мы ее ведем топить, а она смеется.
— Тронулась?
— Почему тронулась? Не верит. Думает, что разыгрываем. Дескать, за что ее топить, не красная, кругом хлопцы и все ее же кавалеры.
— Ну, а дальше?
— Поняла, конечно. — Рассказчик умолк, тронул струну, помычал без слов. — Мы ведь всегда так. Поймаем какую, потом, чтобы не болтала...
Савва Андреич вздрогнул.
— Это не задевает ваших принципов? — внятно спросил он Степанова.
— Задевает, конечно. — Степанов пожевал губами. — Но есть и объяснение — зов плоти, как известно, сильней Цезаря.
— Это хладнокровный убийца.
— Это храбрый офицер, господин художник.
— Тогда объяснимся, если позволите. — Савва Андреич медлит, как бы нащупывая под собой почву. — В вашем представлении я — презренный шпак. Навязанное вам багажное место. Тюк. Чемодан. Но я разочарую вас: я ношу звание... Я академик живописцев российских.
— Очень, очень приятно...
Из-под белых ресниц крутнула хвостом лукавая лисья почтительность.
— Разуверьтесь, милостивый государь, я не имею в виду делать вам что-либо приятное. Русская армия и русский офицер были доселе выражением великодушия и порядочности. Здесь же... Слушайте внимательно: мы сойдем с вами на ближайшей станции, и у первого же воинского администратора, которого встретим, я оставлю прошение и свидетельства против этого... вашего... На злодея должна быть обрушена кара полевого суда.
— Вы что, с неба свалились?
— Я еду в Омск для встречи с господином Вологодским... И более чем уверен...
— Передайте ему привет!..
В коридоре засмеялись. Ударила гитара, и мимо купе снова поплыла клоунада атаманцев. Гитарист, теперь уже без мундира, с золотым крестиком, низко опущенным на золотой же паутинке, кривлялся, выворачивая ступни, и то подбегал вперед дрыгающими шажками, то останавливался, подпевая гитаре.
Верзила вторил ему, держа перед собой мундир гитариста как нечто священное, и тоже кривлялся.
Звякнули шпоры. Степанов сделал два быстрых шага и резко скомандовал в коридор:
— Ат-ставить! И передайте на кухню — у меня гость. Побольше закусок и чаровницу!
«Чаровница» на сей раз происходила от слова чара или чарка и представляла собой круглую коробку из фанеры, облепленную голыми девицами, вырезанными из цветной глянцевой бумаги с подрисованными тушью подробностями, и таила на дне батарею бутылок.
Степанов сел, близоруко пощурился на фонарь через стеклянный стаканчик и, вынув из «чаровницы» салфетку, протер стаканчик и еще раз приблизил к глазам.
— Я жду ответа, — напомнил Савва Андреич.
