Читаем Кафа онлайн бесплатно

Художник молчал. Накатывалась катастрофа, и он боялся показать, что слышит ее крадущуюся поступь.

— Согласитесь, милейший, — продолжал между тем Колчак, — она уже вычеркнута из книги жизни. Ее нет. По-вашему, это произвол и насилие? На мой же взгляд: чистая совесть сведущих лиц и законы людей и бога. Если теперь всевышний захочет сохранить ей жизнь, он сделает это, не прибегая к моей помощи.

— Что ж тогда? Смерть этой несчастной необходима? — спросил художник, ожесточаясь и багровея.

— Божественное право защиты, — примирительно заметил Пепеляев. — В борьбе со злом Гегель допускал и такое право.

— Тогда признайте это право и за мной! — резко обернулся на него Савва Андреич.

— Вы боретесь сейчас со злом? — внятно спросил Колчак.

Он не был выше художника, но теперь глядел на него свысока, через эллинскую горбинку носа, по-птичьи неподвижным, зорким и, кажется, любопытствующим взглядом. Художник слегка отстранился и покрутил шеей, как вол, сбрасывающий ярмо. Даже казнь, мудро взвешенная, сказал он, и освященная авторитетом великого философа, остается убийством, а следовательно, и злом.

— Не могу! — твердо сказал Колчак и, обойдя столик картинными шагами рассерженного Петра, остановился под самым окном.

Похоже на дуэльные приготовления, подумал художник. Судьба развела их и поставила друг против друга, по разные стороны барьера. Теперь Пепеляев проверит дистанцию, вручит пистолеты и подаст команду. И в ожидании выстрела хохолок его легкомысленной бороденки повиснет бестрепетно.

«Пустое сердце бьется ровно».

Впрочем, бьется ли?

— Ваш отказ, адмирал... — заговорил он, с трудом унимая волнение. — Простите, я должен произнести вещи, неприятные для слуха. Ваш отказ, как я представляю, питается прискорбными чувствами уязвленного самолюбия. (Через эллинскую горбинку адмирала, стоявшего боком к окну, посветил внимательный огонек.) Простите, простите... (Пауза.) Нерасположение, которым вы отвечаете ей, вполне оправдано: не признав за вами права решать ее судьбу, она, конечно же, унизила вас. Она дерзка и самоуверенна. Но это же свойство всякого гения. Я не оговорился, она гениальна. И было бы несоразмерным злом, я повторяю это сакраментальное слово!.. Было бы несоразмерным злом казнить ее ради личного удовлетворения, пусть справедливого, пусть благородного...

— Сожалею, господин Попов, но время нас торопит. — Колчак держал на ладони маленькие карманные часики.

— Тут под Омском... — Художник выбивался из сил, — в двух шагах от нас с вами и по сей день стоит мертвый дом Достоевского. Его решетка. Его трагедия. Страшно представить, чтобы судьба здесь же повторила свой эксперимент для другого русского гения.

— Эксперимент? Ба, да ведь это же Брюсов! Не вы, а Брюсов. Ну зачем же так, любезный Савва Андреич? Чужая мысль... и столь страстно, столь искренне?

Колчак видел, какое замешательство охватило вдруг художника, и, кажется, наслаждался им.

— Итак, не могу.

— Вы все можете, ваше превосходительство, — возразил художник.

— Поздно, дорогой. — Какая-то нотка в голосе Колчака сказала, что он колеблется. — Конфирмация уже обнародована. Потом была телеграмма из Городищ и — мое слово. Слово верховного.

Адмирал не поднимал своего пистолета, он говорил правду и хотел, чтобы художник понял ее.

— Что же грозит ей с вашим решением? — спросил тот.

— Прибавьте такта, мой друг, — в голосе обида и утомление. — Удобно ли спрашивать, наперед зная мой ответ?

— Жду чуда, ваше превосходительство. И верю: услышав свой голос, вещающий о смерти, вы поймете, как это все бессмысленно, и пощадите несчастную.

Адмирал зябко дернул плечами.

— Ее расстреляют, — ответил за Колчака Пепеляев. С лица министра медленно сбегала улыбка, но зубы, открывшие ее, так и остались открытыми.

В глазах художника тяжело качнулось презрение.

— Тогда вы, господин министр! И вы, ваше превосходительство, позвольте мне объяснить миру, что он теряет с ее смертью... Белая печать России, «Таймс», «Фигаро», «Матэн», газеты Японии, США, Швеции... Я найду, что сказать! Даже «Правда», даже красная «Правда». (Затаенное стерегущее внимание Пепеляева стало отчетливым.) Ценители увидят репродукции с ее картин. Увидят сами картины. Все страны, все столицы! Убитую, но живую я вознесу ее как трагическую надежду века. Да что я, ее вознесут все люди!

Он замолчал.

— Я очень слаб, но здесь, поверьте, моя сила.

Глядя на пустое место перед собой, Колчак сказал, что он принимает тон, пыл и даже патетику художника, но, к сожалению, к сожалению...

— Не мо-гу!