Читаем Кафа онлайн бесплатно
— Что грозит ему? Вышка? В таком случае, да: Годлевский заслужил вышку. Да, да, он пропадал у подпольщиков. В подробностях готовил мой побег. Часами репетировал свой диалог с Франтом Коровьи Ноги. Да это и не Годлевский, не пан, не штаб-ротмистр. Чего это вдруг шибануло вас в сторону? Не верите? Тогда приготовьтесь: Годлевский — инкогнито в красном, переодетый Дзержинский.
— Между прочим, мне нужна правда. Строгая правда.
— Вы ищете ее у большевиков?
— Э-ту правду я ищу у большевиков.
— Не темните, генерал. Вы все знаете.
Она поднялась.
И теперь, решительная, страстная в своем вызове, стояла над ним, низко ссутулившимся за своим безбрежным саркофагом с сухими темными ладошками на черном сукне, придвинутыми одна к другой, которые он почему-то внимательно разглядывал, словно это было что-то новое и необъяснимое.
— Продолжайте!
— Я ненавижу Годлевского не меньше, чем вас или того же Благомыслова. Вы это знаете. Я готова оговорить его, назвать единомышленником и казнить вашими руками. Вы знаете и это. Конечно, Лох уже сказал вам, что пан Годлевский душил меня в автомобиле, чтобы я не мешала ему снова надеть наручники... Хватит! Хватит допросов! Вы восстаете против любого слова, которое хоть слегка чернит вашего любимца. Переодетый Дзержинский! Даже сказанная в шутку, эта небылица делает ваше лицо мертвым. Лох и шофер знают, что пан в машине был верным холопом своего генерала. И вот какая-то арестантка, чернь, быдло пытается говорить противное. На дыбу ее, в клещи, пусть скажет, пусть докажет, пусть подпишет!.. Не хочу! Я должна перекричать очевидцев? Не хочу! Годлевский не наш, а ваш. Баста!
— Вы очень красивая женщина, Батышева. — Ладонь поднялась над ладонью и прикрыла ее. — Должно быть, мужчины, старцы и даже мальчишки, и даже дамы... Словом, весь мир крещеный, глядя на вас, млеет от восторга... — Гикаев замолчал. — От обожания, от надежды...
— Значит, вопросы все?
Она глядела на него, не мигая.
— Не совсем. В высшей степени подозрителен тот энтузиазм, с каким... да простится мне суконное слово, с каким вы пытаетесь выгораживать Годлевского. Не скрою, вы отменно искусны. Но слишком возбуждены. Не знаю, мерещится мне или нет, но вас что-то радует.
— Сознание, что через день-два вы будете палить друг в друга!
— Так далеко зайдет подозрительность? Ну, ну, не будьте так безжалостны.
Гикаев достал из стола круглое зеркальце, поправил над ним зачес царевича Алексея и поднял глаза на Кафу.
— Признаться, мадам, я любуюсь вами и негодую. Штаб-ротмистра вы защищаете дьявольски тонко.
— Я уже защитила его.
— Это в каком же смысле, если позволено услышать?
— В таком, что я промедлила и не выскочила из машины. Уж тогда-то вы наверняка бы поставили его к стенке.
— Лови ветра в поле! Он бы удрал с вами.
— Оставьте его себе... Да, домашний арест. Что это за штука, генерал? Арест на честное слово? Без стерегущего солдата у порога?
— Вы что-нибудь слышали? — осторожно спросил Гикаев.
— Да. Тут, в вашем предбаннике... — она слегка повернулась в сторону двери, — какой-то офицер, очень шикарный, в пенсне, докладывал кому-то по телефону...
— Идиот!
Он взял со стола колокольчик и возмущенно затрясся вместе с ним, вызывая адъютанта.
— Если Годлевский сейчас дома, — сказала между тем Кафа, — он ваш. И наоборот...
— Вы очень красивая женщина, — прервал ее генерал и почтительно наклонил голову слегка вниз и в ее сторону.
И улыбнулся.
Человек, никогда не улыбавшийся, сделал это дважды за какие-то четверть часа. Обходя стол в ее направлении, он продолжал улыбаться, придерживая у ноги неуместный экстравагантный ятаган с эфесом, оплетенным ремешками трех цветов российского флага.
Она оглянулась на двери.
Гикаев проводил ее взгляд, и улыбка его погасла.
В дверях, с достоинством опустив руки по швам, стоял поручик Назин.
Через час подхорунжий Лох докладывал генералу о посещении им квартиры Годлевского.
— Дома он, господин генерал. Читает какую-то библию.
— Почему какую-то? Библия есть библия.
— Книгу какую-то, господин генерал. Толстую, как библия.
— О чем она?
— Ну... толстая...
— Трезв?
— Не похоже, господин генерал. Угощал домашней зубровкой. Говорит, знакомый бурят привез. На койке, как я заметил, мандолина с бантиком. Играл, полагаю.
— Что еще?
— Звягина была. Она ведь душится этими... Так что пахло духами «Бельведер».
— Кто она?
— Виноват, господин генерал. Думал, знаете. Зубной врач.
— А, Тошка! Тошечка-кошечка, — Гикаев погладил воздух. — Прекрасно, подхорунжий! Прекрасно!
Дней за пять до неудачи с побегом Кафы занемог Савва Попов. На крутяке, на студеном сыром ветру, который случался здесь и после изнуряющего пекла, он схватил жестокую простуду, а когда поднялся, стало шалить сердце. Обносило, валило с ног. Пугаясь этого своего состояния, он ложился, клал на голову подушку и тогда видел туман, холодное солнце и себя мальчишкой на деревянном карусельном коне. Потом появлялись гуси. Они обходили вкруговую то место, где он обычно стоял, пряча трость за спину. Головы их были обращены в его сторону, а в скрипучих голосах звучали недоумение и печаль. Кто-то читал стихи:
