Читаем Кафа онлайн бесплатно

В храме правосудия у каждого своя забота. Председательствующему хотелось, чтобы корабль суда плыл безмятежно и обязательно прибился бы к обвинительному приговору. Мышецкий страдал бегством Вареньки. Одному из членов присутствия надо было успеть на свидание, у другого болел зуб, письмоводитель боялся пропустить и не записать приговаривающего криминала, конвойных беспокоили два здоровяка-арестанта, с тоскливой надеждой поглядывающие на открытое окно. И только у Цырена Менжапова, казалось, не было никаких забот. Каждый пришел сюда по делу, его же привели без всяких причин, и потому он говорил, как думал, а думал, как было в действительности. Лицо его было мудро, а полуулыбкой он напоминал не то Будду, не то доброго древнего кудесника. К белым, как выяснилось, его занесло случайно, винтовки он не имел, был ездовым («хонь воевал, я патрон возил»), но самый главный бальшык не поверил, погнал искать винтовку, Менжапов принес чужую и был отпущен.

Карточный домик разваливался на глазах.

Председательствующий помолчал и повернул корабль в открытое море.

— Скажи, Менжапов, — начал он, — твой сосед по скамье говорил худо о Колчаке?

— Пошто он говорил, это я говорил.

— А что именно?

— Хурган плин попал, Златус плин попал, Ышим плин попал...

— Ну, а насчет Колчака?

— Хурган плин попал, Златус плин попал. Худа есть Качак. Ошынь худа есть Качак.

Перед судьями стояла открытая душа, дитя тайги, которого защищала сама истина. Мышецкий задал Менжапову несколько вопросов и отказался от обвинения. Он был готов к тому, что этот его честный голос не будет услышан. Но произошло невозможное: следственная комиссия оправдала Менжапова. И, надо думать, потому лишь, что председательствующий, как и подсудимый, знал о потере белыми Кургана по собственным впечатлениям: он тоже был пленен «бальшыками» в этом городе.

Поручик уже сидел на своей музейной коляске, когда с крыльца храма правосудия сбежал, размахивая запиской, письмоводитель присутствия.

Развернув ее, Мышецкий прочел:

Ну и стукачи, иродово племя, подумал поручик, выравнивая вожжи. И грубо выругался сквозь стиснутые зубы.

Негнущаяся крахмальная скатерть. Два походных прибора кабардинской чеканки. Сифон. Хлебница. Бутылки в красных жилетах и в тон им подвернутые красной подкладкой наружу рукава хозяина.

Они сидели по разные стороны стола: Глотов — на персидской оттоманке, его гость — на так называемом банкетном стуле с неположенными для сиденья этого рода точеными подлокотниками. Гость уже не думал, что причиной этого приглашения был оправдательный вердикт по делу бурята с мудрой полуулыбкой Будды. Чокаясь, он приподнимался, тянул руку и тогда краем глаза видел строгий зачес Колчака в багетовой раме и свисавшую над ним живую гвоздичку.

— Как сегодня заседалось? — спросил Глотов, снимая со стены гитару.

— Одно оправдание.

Глотов взял аккорд и, склоняясь к гитаре, запел, слушая басовую струну, звучавшую чуть громче его красивого минорного голоса. Комната наполнилась гудением шмеля.

Вытянул на самую подъемистую горку и вдруг замолчал, поглядывая на гостя:

— Глебушка, позвольте вопрос? Вам приходилось слышать имя Джерарда Актреда Реджуэя?

— Читал о нем... Сказочное состояние... бабник...

— Да, бабник завидный.