Читаем Кафа онлайн бесплатно
Глаза его глядели на орлинолицего «вождя» в багете, над черным погоном которого поникла живая гвоздичка. Пригубил вино и, отпивая маленькими глоточками, заговорил о том, как переменчива, капризна и несправедлива эта человеческая качель подъемов и падений. Древние мексиканцы не молились однажды данному богу, а выбирали его из своих же соплеменников. Богом становился человек. Обыкновенный человек: воин, охотник, скотовод. Человеку-богу поклонялись с фанатизмом диких натур, он исцелял больных, парил над племенами, дыхание его было священно. Но вот он достигал тридцати трех лет, возраста Христа — любопытнейшее совпадение! — и его убивали, чтобы избавить от дряхлости и маразма. Бог должен быть молодым. Убивали и съедали.
— Теперь и нам предстоит съесть своего бога.
Глотов потянулся к гитаре.
— Не понимаю, — сказал Мышецкий.
— Час нашего бога истек. Гвоздичка висит над мертвым. Война проиграна, у каждого свои карты.
— А впереди?
— Красный бог. Он придет в триумфе, и многие падут ниц. Да, да, многие. И не подумайте, дорогой, будто его сотворили, вознесли и теперь поставят над нами язычники, заросшие шерстью мамонта... «Бытие определяет сознание». «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Под красным богом сама истина. Поверьте, Глеб, большевики — здоровая динамическая сила. Их учение верно, ибо это жизнь, увидевшая себя в будущем. А жизнь всегда права.
— Господин полковник! — Смертельно бледный, Мышецкий поднялся во весь рост, стол скрипнул и качнулся под его кулаками. — Как офицер доблестной...
— Доблестной нет, Глебушка, — спокойно парировал Глотов. — Есть Джерард, спаситель. А вы, поручик, совсем красный. Х-хо!
Кулаки скользнули, вминая скатерть. Поручик дернулся, будто вырываясь из силков, оступился и сел боком к столу. Увидел под рукой полную рюмку и, сделав брезгливо ожесточенное лицо, смахнул ее на пол. Зазвенело стекло.
— А скольких, полковник, — спросил он, растягивая рот, и снова дернулся. — А скольких вы поставили к стенке за это бытие... которое?
— Не считал. И успокойтесь, успокойтесь, пожалуйста! У нас время кейфа, и потрудитесь наслаждаться по Джерарду. Кстати, сейчас он в Чикаго. А его агент здесь, и завтра я вас с ним познакомлю.
Глотов, не глядя, поискал над головой полочку из черного стекла, снял ящичек с сигарами, достал одну и, как всегда, любовно, с величайшим тщанием стал обрезать ее кончик серебряными ножничками. Мышецкий с тоской загнанного животного глядел в окно и часто кивал какому-то призраку, как бы провожая глазами его летящее видение.
— Снег стал не белый, а красный, — сказал он. — Почему-то я представил себе эту картину. Везде и навсегда снег стал не белый, а красный. Зимние поля, шапки на соснах, крыши изб российских. Все красное. И оттого темно и тоскливо. Нет больше белого очарования, тишины, вечной поэзии, дремотности белого. Как это страшно! И как после этого жить?
Благоухая дымом сигары, Глотов принес из буфета новую рюмку, наполнил и, придвинув Мышецкому, снова заговорил о большевиках.
Мышецкий осушил рюмку, налил и осушил другую. Из качающегося дыма показался красный обшлаг, потом сигара, с кольца соскочил топазный лучик, и Мышецкий вернулся к действительности. Глотов говорил, что гений Маркса покоряет и даже пленяет его. Это учение построено чистыми руками и высится над миром, как айсберг, главные сокровища которого скрыты от глаза. Но почему он должен служить новому верному учению, а не старому и до поры тоже верному? Есть протопоп Аввакум, бешеный вихрь, готовый на все ради правды, и есть Сонька Золотая Ручка, крадущая бриллианты с непостижимым блеском ума и грации. Он предпочитает красть бриллианты. У красного бога будет уйма врагов и черной работы. Красный бог простирает пророческую руку в будущее, обещает рай несуществующим поколениям. Тем, кто еще не родился. Красный бог грезит обществом, которое будет через сто, двести лет, он призывает жить для будущего, для других, которых нет и которые всего лишь возможны. Он хочет вытаскивать из трясины ничтожные народы, не имеющие истории, сметать границы между людьми и государствами. Нудное, необыкновенно долгое и неблагодарное дело. Примут ли будущие поколения пусть честный, пусть бескорыстный, гуманный, но в чем-то и искусственный дар. Не станет ли эта красивая добродетель преступлением против истории? Нужна ли эта жертва, эта эксплуатация живых — неродившимся, настоящего — будущим. Да и какое дело живущему ныне до того, как будут жить его пра-пра-пра в двадцать первом столетии, да и будут ли они жить вообще. Ведь в вечном потоке бытия человечество — это всего лишь одна стадия. Одно танцевальное па.
— Следовательно, по-вашему, — сказал Мышецкий, — Пестель погиб впустую? Или тот же Пугачев?
— Что вы? Жертвы во имя будущего святы и вечны. Постарайтесь понять меня правильно. Чрезмерная забота большевиков о будущем — вот где их гибель. Эту заботу не поймут, не примут и восстанут! И тогда мы вернемся домой.
— Вернемся? А, понял!
Поручик пьяно скривился и встал, цепляясь за скатерть:
