Читаем Кафа онлайн бесплатно
За стеной, в надзирательской, играла балалайка, выделяя низким глухим тремоло чей-то удивительно задушевный женский голос. Балалайка заиграла громче, громче запела женщина, и теперь в допросную пробивались все слова песни:
Мышецкий приблизился к стене и постучал кулаком. Голос стал тише, зато балалайка загремела своим деревянным тремоло на всю тюрьму. Он помедлил и постучал еще раз. Надзирательская отозвалась взрывом хохота и умолкла.
— А я слушала, — сказала Кафа таким тоном, будто в комнате она была одна и говорила сама с собой. — Теперь же верните меня в камеру.
Мышецкий не ответил.
Продолжая стоять у стены, он заговорил о всесильности конфирматора. Выбирая одно решение из двух, всегда одно решение из двух, быть или не быть, он не сверяет своей воли с законом или с мнением компетентных деятелей. Его усмотрение ничем не стеснено, а потому капризно и непостижимо. Адмирал Колчак, как он слышал, простил однажды своего заклятого врага по той лишь совершенно непонятной причине, что осужденный, как и он сам, Колчак, носил имя Александра Васильевича. В другом случае смерть отступила потому, что из пакета с бумагами суда выпала фотография осужденной, и адмирал увидел глаза страдающей косули, большие, кроткие и печальные.
— Садитесь к столу и пишите! — потребовал Мышецкий. — Это нужно для вас.
Только теперь, когда он сказал эти слова во второй раз, она вдруг поняла их смысл и то, что он их уже говорил.
Чего он хочет для нее? Чего хочет для нее человек, заключение которого стало смертным приговором? Жизни?
За стеной взвизгнула женщина и стала кому-то пенять придушенным от смеха, чувственным голосом: «Ну, отстань, слышишь? Чего разлапался? Ну, на самом деле!» Снова хохот, галдеж и уже хрипатый мужской голос: «Ну, а семерка бубен была у тебя?»
Кафа ничего не слышала и не видела. Стены расступились. День. Солнце. Под увалом мальчишки играют в бабки, где-то мычит корова, через пути, по дощатому переезду, валят из депо рабочие. Много рабочих. А с востока за семафором гудит, проносится паровоз, накатывает клубящиеся дымы на рощу, на луковки древнего скита, на заборы и прясла...
— Я — Кафа, вы — прокурор, — сказала она. — Истина в этом. Общей для нас задачи не было и не будет. Пригласите конвойного!
— Это ваш последний шанс, — напомнил Мышецкий.
— Мой адвокат думает так же. — В тоне ее голоса послышалась задорная нотка. — Трогательное единение врагов по закону. Два крючка плетут одинаково. Вас это не задевает?
— Нисколько.
— Прикажите вернуть меня в камеру!
— Да, конечно. Но прежде — последнее, на что указывает мой опыт: жалоба ваша такова, что может обещать только трагедию. Верховный предпишет исполнить приговор, не медля и минуты.
— Если успеет.
— Она слишком оскорбительна.
— Пригласите конвойного, поручик!
Она лежала на койке, вмурованной в стену, прикрыв лицо ладонями.
Как трудно, как трудно!
Должно быть, у каждого есть свое представление о свободе. Цыган, конечно, видит отсюда луг, реку, костры, дорогу, слышит колокольчик, шум колеса, бубен, песню. Пахарю видится пашня, грач на борозде, хлеба выше дуги и тоже река. А вот ей — шумные толпы, суета под черемухами на перроне, веселая мастеровщина в воротах депо, гулянье, качели под многоцветьем ярмарки, смех... Она тоскует по людям, по суете, и, когда шел суд, беда ее смиряла свою силу оттого, что кругом были люди. Много людей.
«Это нужно для вас».
Туман какой-то...
Кажется, в этом прокуроре притаился кто-то другой. Чем-то другой. Когда он говорил в суде, что она, Кафа, заслуживает изгнания из зала суда как лицо, презревшее суть и формы судебного обряда, это был только прокурор. Нечто неумолимое. Беспощадное и казенное. В том же качестве человека, для которого нет в мире загадок, так как их не знает и сам закон, видела она его и там, в Томске, в доме с холодными печами голубого изразца. Да и здесь, в камере. «Итак, карцер!» Конечно, и сейчас воображение бессильно увидеть в нем чуткую, ранимую душу художника. Это не романтик. Он не кинется на штыки ради Прекрасного.
Кто же тогда притаился в нем?
Кто этот другой?
Или никого?
В сумерках под окнами одинокого заброшенного дома остановился охотник с централкой за плечом, с деревянным гусаком на поясе и, оглядевшись, постучал в ставень. Дорога перед домом — кривой, плотно убитый отвилок старого Московского тракта — была так же заброшена, как и сам дом. По ней уже давно не стучало колесо, дожди посмывали дорожные письмена, а семейки курослепа стали выбегать на нее из обочины и селиться.
Воздух продолжал темнеть, подчеркивая тишину и запустение. Бесшумные быстрые крылья летучих мышей, возникающие то над шатрами ворот, то над дорогой, повторяли этот унылый мотив, и казалось, охотник стучится напрасно. Но вот во дворе что-то звякнуло, послышались шаги, должно быть, по крыльцу, потом скрипнул засов, и в калитке, открывшейся, насколько позволяла цепь, обрисовалась сутулая мужская фигура в белой рубашке.
— А, товарищ Пахомов! — послышалось из калитки. — Что-то без собаки?
