Читаем Кафа онлайн бесплатно
Серое встревоженное лицо. Прическа спутана. И совершенно невероятный наряд: наброшенное на плечи зимнее шелковое манто с меховой опушкой по подолу, одна нога голая, босая, на другой черный чулок и такой же черный чулок в тонких нервных руках, пытающихся соединить под животом полы манто. По-видимому, в спешке она надела на себя первое, что попало под руку.
— Извини, Вадим, — сказала она, глядя на мужа. — Жорж, я не слышу выстрелов, — голос ее дрогнул. — Объясни, что происходит. В город вошли красные, а я не слышу выстрелов. Где наши, Жорж?
— Успокойся, это не красные, — отозвался Гикаев и пошел навстречу жене. — Горит лес. В твоих окнах отблески горящего леса. Опусти шторы и спи спокойно. Я провожу тебя.
— Красные на Тоболе, — добавил Вадим.
— У нас есть свои красные, — слабо возразила она и поглядела на гостя с надеждой и страхом.
Зазвонил телефон. Гикаев подал жене знак и, подойдя к столику с аппаратом, снял трубку.
— Генерал-майор Гикаев, — сказал он. — Понимаю, понимаю. Да, конечно. Конечно. Поднимите хозяйственную роту. Ну, а это решите сами. Решите сами, повторяю.
Трубка клацнула.
— Дежурный по гарнизону, — объяснил он. — Действительно горит лес. Причин для паники никаких. Вот моя рука, дорогая!
Потом братья стояли у окна и молчали.
Далеко у горизонта ворочалась в дыму большая красная вода. А прямо из воды, из красного дыма вставали облитые плавящимся золотом, прекрасные в своей последней красе вековые сосны. Слева за угором начинали падать сушины. И тогда вполнеба мягким бесшумным взрывом взлетало над тайгой скопище искр, делалось светлее, и оттого врытое в землю хранилище с его дощатыми трубами напоминало теперь всплывшую над водой исполинскую подводную лодку, а все, что открывалось глазу, — печальный конец морского боя.
Где-то унывно и безнадежно бил колокол, лаяли собаки, мычали коровы.
— Жена успокоилась? — спросил гость.
— На словах — да.
— Что ты думаешь сейчас, Жорж?
Гикаев не ответил.
— В детстве ты отвечал на этот вопрос охотно и становился художником.
— Так... О делах службы.
— А я философствую... Ты назвал эту картину страшной, я бы назвал ее величественной. К чувству страха перед разгулом и неумолимостью стихии она добавляет уважение и преклонение. Думая так, я понимаю своего далекого и дикого предка, которому величие огня подарило первого бога, первую радость веры, сладостное чувство подчинения идее, символу, а не грубой силе. С этого места я острее вижу свои несчастья. Я куда-то шел, карабкался, что-то называл делом своей жизни, мне уже мерещился победный звук трубы, но пудра осыпалась, дело жизни оказалось иллюзией, друзья — врагами. Не стало той, кого я называл любовью, отвернулись те, кого я называл убеждением. Я обманулся в своей партии, порвал с нею, обманулся в себе, в своих силах. Гляжу вот на огонь, и сознание собственного ничтожества делает меня... пылинкой? Черта с два! Тенью. Тенью пылинки. Отражением другого ничтожества, видимостью... Ты понимаешь... Иду по улице с палкой отца... Это причуда, конечно, усталое больное воображение, но вот иду и всякий раз жду какого-то мистического голоса. Страшусь, жду и знаю: где-то при большом стечении народа, на праздничной площади, в храме, он, этот голос, вдруг потребует у меня... смешно ведь... потребует... отцовскую палку. Единственную реальность прошлого, способную напомнить, кем я был и что хотел людям. Твой отец, скажет он, этот голос, большой, честный демократ. Каким видел он тебя, уходя из этого мира? Я уже давно живу раскаяньем, без надежды, но вот ты спрашиваешь, что там, наверху, и я встаю в позу трибуна — заговорил, залился мелкой пташечкой. Противно! Забудь все мои слова, брат. Но запомни предостережение: не поднимай руки, не злобствуй. Памятью отца, памятью Маши — не злобствуй.
— Ты не сводишь концы с концами, Вадим.
Гикаев побарабанил по стеклу.
Прислушался: колокол все еще бил тревогу.
— Требуешь считать шеренги тайной, второй силы врага, — продолжал он, — и тут же предостерегаешь: не тронь. Так считают не врагов, а союзников. Или ты решил, что я красный?
— Так считают преследователей, — возразил гость. — Когда волк уходит, он хватает глазом каждую собаку.
— Бегство? Мне предстоит бегство? Куда же?
— В темноту. — Гость вздохнул. — Тонкая игра сыграна, брательник. Остается примитив: чет-нечет, очко. Быть или не быть?
— Что же, большевики правы?
Гость замер.
— Не знаю. — Раздумчиво поводил подбородком: — Не знаю.
— Смотри, Вадька!
— Не грозитесь, господин генерал, это обидно. — Накинув руку на плечи Гикаева, Вадим привлек его к себе, усмехнулся: — Брат, брат! Нет у тебя друга сострадательней, чем я... Бесполезно! Пойми только одно это слово.
— Красные на Тоболе — это твоя реплика. До Омска тысяча верст, до нас чуть не три. Деникин рубит красную конницу как капусту...
— Бесполезно!
— Наконец ты... Ты следуешь к Сигумире. Учрежден новый орден...
