Читаем Кафа онлайн бесплатно
Воробьишка ничего не слышал, он наслаждался. Но вот в руках Кафы появился карандаш. Гость опасливо стрельнул на него одним глазом, потом повернул головку и сделал то же самое другим. И все понял.
— Это неверно! — завопил он. — Это неверно, делать меня натурщиком. Дождалась бы, на худой конец, когда у меня отрастет хвост.
С решетки он прощально чирикнул и, если не ошибаюсь, приподнял над головой шляпу. И тут же его не стало.
Что значит все кавалеры мира в сравнении с этим пройдошливым замарашкой?
Кафа морщила нос, смеялась своему рисунку, а с листа, с тюремной решетки, набросанной мгновенными взмахами карандаша, воробьеныш говорил: «Здравствуйте!», а с другого — прощально чирикал, зажав под крылышком щегольскую трость и чуточку приподнимая над головой круглую шляпу тарелкой.
В детстве отец часто рисовал ей пряничную лошадку. Лошадка стояла боком на широких ногах, которые клиньями стекали к изящным маленьким копытцам, и удивленно таращила большой круглый глаз. Получалась она всякий раз одинаковая. Но девчонке это не докучало. И когда карандаш, протопав пунктиром все линии, предписанные скакуну природой и искусством, начинал творить хвост, а хвост этот летел вдоль земли и был вдвое длинней самой лошадки, она забирала у отца рисунок и мчалась на улицу показывать ребятишкам.
Сама же ничего не рисовала.
В кухне их дома, против двух спаренных окон, стоял верстак отца. Верстак был стар, его деревянный винт начинал крошиться, но то, что возникало с его участием, было молодо и красиво. Отец говорил, что хороший столяр получается из оконной рамы. Если ты вычертил раму и связал без единой щели и она, еще без клея, такая прочная и так хороша, будто вырезана из цельного дерева, значит ты столяр. В вагонном цехе депо Корней Батышев (как и его три брата — Алексей, Константин и Василий) менял обшиву на пульманах, починял рифленые двери, полки, столики, что-то точил, подновлял, подклеивал, полировал и редко делал новое. Новое он делал дома.
И чаще это были оконные рамы.
Случалось, к отцу приходили господа: инженер в блестящих штиблетах, с брелоком на жилете тонкого сукна, вальяжная дама в боа, чиновник. Они вносили с собой посторонний господский запах и оживление. Смахнувши с табуретки опилки, отец придвигал ее к заказчику, тот кивал, протирая очки или снимая шляпу, говорил вежливые слова, иногда садился. Начиналось таинство ряды. Девчонка по обыкновению вертелась тут же. И как только на верстаке или в руках отца появлялась денежная бумажка, а за оградой начинала стучать отъезжающая пролетка, она летела во двор, за матерью.
— Опять влез в хомут, нехристь! — ворчала мать, поднимаясь на крыльцо. — День на работе, ночь на работе... Ко всенощной некогда сходить.
Отец смеялся.
— Сооружу вот батюшке Азадону полированный гроб, как помрет. С калевочкой позатейливей. На точеных ножках. Вот тебе и прощение грехов. Ты бы, мать, лучше стаканчик налила.
— Дождемся, даст бог, святого праздника, тогда и налью.
А сама лезла рукой под какую-то из своих юбок, добывала ключ на железной цепочке, открывала шкаф, наливала отцу в стаканчик из пирамидальной бутылки с толстым наплывом орнамента и крестилась на дальний угол:
— Ну, с богом, Корнеюшка! Со Христом! Может, теперь и крышу покроем. Да вон и Ольгушке надо что-то на голову.
В дом приходили перемены. Отец теперь делал не рамы, не комод и даже не шкатулку красного дерева с обивкой внутри из пламенного шемаханского шелка, а диво дивное: подвенечное, в кружевах, нежное пышное платье для нового дома, узорчатые ставни, наличники, наклады для ворот, калиток, подзоры, причелины. Чтобы видеть, как это все рождается, Ольга пристраивалась вечерами на краешке печи и читала книжку. Читала и глазела. Спаренные окна были синими или черными в белых звездах. Негромким, тупым стуком дятла, каким-то заветным и таинственным, постукивала киянка по черенку долотца. Фуганок летел по доске с удалым протяжным посвистом, выдувал, выдавливал за верстак длинную атласную стружку. Вздыхала пила-змейка. Ее тонкая стальная ниточка ходила по отвесу то прямо, то криво, толчками струились на пол влажные от смолы, теплые опилки, росла горка, порой столь же правильная, какую можно видеть только в стеклянной колбочке песочных часов. Пахло стружкой, опилками, паром горячего клея, лаком, политурой и еще сигарой из какой-то смолы, которую отец зажигал спичкой и потом закапывал торцы капельками, что стекали с ее плавящегося кончика.
