Читаем Кафа онлайн бесплатно
Около семи вечера — мои золотые часики несколько ветрены и показывали половину восьмого — в мою камеру пожаловал элегантнейший кавалер, носящий дружески-шутливое прозвище Куцый. Каким образом? Обычным для всех ангелов — через окно. Как и всегда, на сгибе его руки болталась и маняще посвечивала чем-то серебряным тонюсенькая ореховая трость. Учтиво подняв шляпу, он сказал мне добрый вечер и, приседая, комично занес одну ногу за другую, что он делает всякий раз, приветствуя меня, так как знает, что это его милое кривлянье мне очень приятно. Потом он покосился на мрачную железную дверь и шепотом, огородив рот ладошкой, произнес разъединственное словечко: ждите. Кого и когда, он, естественно, не сказал: я понимала это и без слов, шестым чувством влюбленной. Мура? Вы находите, что это мура, мистификация? Напротив! Сказав словечко, он постучал носом по подоконнику, собирая хлебные крошки, растопырил хвост и задал лататы, да так скоро, что только по стуку тросточки о решетку я поняла о его исчезновении. Потом пришел Григорий. Его появлению предшествовала прелюдия си-бемоль мажор из двадцать восьмого сочинения Шопена. Именно ее я услышала в голосе двери, осторожно открываемой господином Галактионом, отменнейшим из надзирателей, который с недавних пор стал моим другом. Почему? Я бы тоже хотела встретить лицо, способное разъяснить мне эту загадочную перемену. Когда мы остались одни, Григорий сказал: «Стены кольями пробьем». И рассмеялся. Дело в том, генерал, что мальчишки и девчонки нашего поселка пели одну разухабистую припевку, в которой клокотала удаль влюбленного сердца. Не очень пышно я говорю, генерал? В припевке были слова: «Нам хотели запретить на вечорочку ходить». Но разве запретишь, если там, за стенами, любимая... Понимаете? И вот: «Стены кольями пробьем, на вечорочку пройдем»... Вина моя, как видите, заключена в том, что я устроила свидание не в положенном месте — только представить, в камере смертников — и тем попрала мудрые предписания закона.
Дальше? А вы не забываетесь, генерал? Впрочем, а почему бы и не дальше. Но прежде, Гикаев, один вопрос к вам. Что это за штука, ваш витиеватый чин: генерал от инфантерии? Какая-нибудь фальшивка? Вон что! Так называется пехота? «Соловей, соловей, пташечка»... Вы, значит, оттуда? Все, все понятно!.. Григорий пробыл со мной часов пять-шесть. Да, нами владело чувство. Какое? Знаете, генерал, мне приятно удовлетворить это ваше чисто пехотное любопытство. Но для этого вам придется несколько напрячь свое воображение, чтобы представить, по крайней мере, четыре вещи. Наше последнее расставание было внезапным, а надежда встретиться — очень слабой. Это одно. Позднее же, когда между нами поочередно встали две смерти, его и моя, надежда совсем закрыла свое лицо. Это второе. Теперь третье: встретились мы наперекор всему, и оттого не трудно представить, каким было наше счастье. Наконец, четвертое и главное: мы любим друг друга. Где-то я слышала выражение: дети одной грозы. Мы дети одной грозы, и наша любовь к жизни в чем-то подобна. Мы любим жизнь и друг друга. Что больше? Друг друга.
Как видите, я откровенна.
Боже! Генерал от пехоты, что с вами? Гримаса сделала неузнаваемым ваше лицо. Помнится, у вас было круглое дамское зеркальце, над которым вы собирали до кучи ваши критические волосинки. Гляньте в него, вы белее снега.
Понимаю, Гикаев. Легион шпиков сбился с ног, чтобы бросить большевика в камеру смертников, а этот большевик тайно, с помощью ваших верных слуг, по собственной воле проник в эту камеру... Мы сидим у окна, бутылка бургонского, и зеленая луна в небесном океане.
Что вы спросили? Как он ушел? Не через окно, конечно, он ведь не ангел. Снова си-бемоль мажор, Галактион, и теперь уже не встреча, а прощание. Почему я не ушла с ним?
Во-о-оп-рос!
А вы прислушайтесь, генерал!
Копытный перестук! Верно?
Певучий рожок удалой красной конницы.
Город наш!
Бежать надо вам, а не мне.
Господин Ххо на этот раз был одет с явной претензией: из-под шагреневой куртки жокейского покроя без пуговиц выглядывали рубашка-апаш из тончайшего голландского полотна и белый галстук в пятнышках звезд неопределенного цвета. Очевидно, он хорошо выспался, так как был весьма свеж, голос его рокотал призывно, как любовный рык молодого изюбра, а когда он намеливал кий или вынимал шар из лузы (если даже это был шар противника), лицо его источало столько участливого внимания и доброты, что уже казалось, будто это не суровый страж сурового закона, а священник-миссионер среди дикарей, только что обращенных им в благодарных сынов бога.
