Читаем Кафа онлайн бесплатно
Поднимаясь по обшитому галуном толстому ковру, увидел, что гостиная открыта, темна, но из комнаты жены посвечивает узенькая полоска света. Легонько постучал по косяку и, не дожидаясь голоса, толкнул дверь.
Варенька сидела в кровати с одеялом на поставленных горкой коленях и читала.
— Ты? — изумилась она и мгновенно закрыла книгу. Глаза широко открыты, в них тревога, что-то мятущееся, такими он их давно не видел.
— Не помешал? — спросил он учтиво.
— Как не стыдно, Глеб?
Она уронила голову на колени и заплакала.
— Что-нибудь случилось? — спросил он и нерешительно взял из ее рук толстую книгу. — Куприн? — И вдруг понял, что не знает, как отнестись к ее слезам. — Пожалуй, я тоже почитал бы Куприна.
— «Суламифь»?
Варенька перестала плакать, поправила выбившийся у виска упрямый завиток и поглядела на мужа. Печально, пожалуй, с насмешливым упреком.
— «Суламифь» уже позади, дорогая, — сказал он. — Нас тащит неумолимый поток — так ведь? И оттого песня о нежном чувстве где-то уже за нами.
— Да, конечно... — Она подвинулась, освобождая место, подобрала под себя одеяло. — Может, присядешь?
— Спасибо. Я бы хотел повторить вопрос: что-нибудь случилось?
— Душка Жанен предложил мне тайный союз, руку и сердце. И пол-Франции.
— Отрадно, что ты сохраняешь чувство юмора. И все-таки — что с тобой?
— Пьяная чувствительность... Я подшофе, слышишь? И вот ошеломлена и растрогана твоим появлением.
— До слез?
— Ах, если бы ты оставил свои прокурорские вопросы, Глеб. Пойми. Твоя должность, власть, которой помазано твое чело, устрашение и угнетение, которым ты отдаешь всего себя, себя и меня, развели и отдалили нас на тысячи верст. Мы остались вместе, у нас общий дом, но мы разлучены. — И смягчая тон: — Я так несчастна!
Губы ее прыгали.
Он присел и, разглядывая у себя в руках массивную книгу, заговорил раздумчиво и примиряюще:
— Варюша. Я знал тебя другой...
Дальше он хотел сказать, что жизнь действительно развела и отдалила их, но это не тысячи верст, он любит ее и будет любить всегда, как бы ни терзал и ни калечил их души жестокий век.
— А я, разве я не знала тебя другим? — оборвала она мужа. — Вот взгляни!
Она кивнула в сторону кожаного пуфа, и он не сразу понял, что она хотела сказать. Круглое зеркальце в замше, пудреница, захватанный пальцами несвежий комочек ваты на овале прессованной пудры, стеклянное блюдечко и рюмка с вином на донышке.
— Одна рюмка, — сказала она. — Это не признак того, что я одна? Одна в своем пороке. Где же ты был, почему не уберег меня? Тот, прежний, прикрыл бы меня крылом.
— От кого же? От общества, которое ты сама себе назначила?
— Будь оно проклято, это общество!
— О, теперь так? А ведь совсем недавно ты видела в этой яме одни добродетели. Красивые нравы, красивые чувства. Умиляющие, сильные, простые, первобытные, чистые, строгие. Ха! Тысячи эпитетов и восклицаний! И даже застенчивые. Князь Мышкин в городищенском варианте. И что там еще? Культ женщины, обожание, более святое, чем архиерейская служба. Я не переврал тебя? Ну, а кого же ты проклинаешь за свои заблуждения? Французского генерала, его пышную мадам, Гикаева, Цугинаву? А, Цугинаву...
— Уходи, Глеб!
Она выпростала ноги из-под одеяла и, вскочив, задыхающаяся от волнения, яростная, ловила рукой оголившие ее грудь полы халата. Он тоже поднялся.
— Уходи! Ты твердокож и нечуток. Уходи!
Она все еще задыхалась. Волнение сделало ее молодой, как девчонка, удивительно красивой и до странного высокой.
Цугинава, подумал он, Цугинава. Золотая смеющаяся полоска посияла его воображению. Он подумал, что слова Вареньки — признание, обещанное когда-то в зените любви. «Если упаду, если отдамся другому, скажу немедля». Но почему это признание не настоящее, не такое, каким он его представлял. Она пала без раскаянья! И он вдруг ощутил глухое, как шуба над головой, чувство собственной вины и опустил голову.
— Хорошо. Я ухожу.
Сидел не зажигая огня. Кегля-графин и крутобокая поместительная рюмка стояли на полу у качалки. Тянулся рукой.
Вприскочку, торопливыми толчками лилось хмельное в рюмку, а когда начинало шлепать через верх на пол, ставил графин и, запрокинув голову, с отвращением глотал огонь и смердящую горечь. Потом устремлял тяжелый рассеянный взгляд на ноги, беспомощно вытянутые вперед в грязных щегольских сапогах, и почему-то думал, что это старые обгоревшие оглобли, слышал запах смолы и гари, тянулся, трогал сапоги, смеялся тому, что это сапоги, а не оглобли, и переводил глаза на окно, стараясь угадать, горит ли свет у Вареньки. Но поднимающееся солнце предлагало свои краски, свет Варенькиной комнаты не угадывался, и тогда он слышал ее голос, оглядывался, поворачиваясь вместе с качалкой, ронял графин, поднимал его и снова слышал ее голос, внятный и горестный: «Одна рюмка. Ты видишь, у меня одна рюмка». — «А у меня?» — отвечал он. Тысячи верст, тысячи верст!
