Читаем Кафа онлайн бесплатно
Сначала было горе, одно горе — четыре гробовых стены, обступившие ее «именем Верховного правления». Потом пришла радость, так как пришло дело, которое она теперь делала. Раньше сюда радость не приходила. Никогда и ни к кому. Одиночка, которую Мышецкий называл трагическим перепутьем к богу, а Галактион — шешнадцатой могилевской, имела еще и третье название — вечная смертная. Тут всегда томились вычеркнутые из жизни. И только они. Нелепое сочетание этих понятий — вечная смертная — подтверждали своим примером лохматые террористы, разбойнички, встречавшие на больших дорогах караваны с золотом, чаем, пушниной, политкаторжане, герои пятого года, рабочие-большевики... Шестнадцатая для них была могилой перед могилой. Могилой для живых. Тут уже ничего не делали, тут только ждали. Думали и ждали: одни — с гордым достоинством, другие — в полубесчувственном страхе перед каждой ночью и каждым звуком за дверью. А ей повезло: она работала. Делала то самое, за что была осуждена, что стало смыслом ее жизни. И потому горе ее мелело не только от сострадания и добрых чувств ее товарищей, но еще и оттого, что она могла делить с ними и делила их общее дело. Дело и опасности.
День горел солнцем, рекой в серебре, был синь глубокой, уже предосенней синью и пах пожогами свежего корчевья, которое шло сразу за пьяными кладбищенскими крестами с их неподвижными объятьями, овеивало дымом, размывало черную суконку тайги под небом и поднимало небо.
Из окна Кафа слышала шум крыльев: голуби сегодня играли, как сумасшедшие, и совсем близко.
Кто-то рассмеялся в коридоре, и в камеру, с дымящейся глиняной трубочкой в руке, вошел немолодой узкоплечий офицер с желтым лампасом на штанине. Делая во фрунт, он спрятал трубочку, повернув руку тылом вперед, как это делают тайные курильщики, и представился:
— Веремей Федорович Лох!
Кафа вскинула брови.
Где она видела его?
Тонкие китайские усики. Глаза и веки вытянуты в линеечку. От трубки, одевшейся дымком, пахнуло душистой степной травкой. Да, это тот, кого она приняла за конвойного в тюремной карете. Только теперь он почему-то выглядел моложе и выше.
— В этом доме курят у бочки с песком... — сказала она с презрительным назиданием в голосе и задержалась, разглядывая погоны вошедшего, — ...г-господин подхорунжий.
— О, тут понимают в чинах! — Офицер поднял над плечом руку с трубкой. — Савватеев! Выбей, братец, заряди и прикрой камеру.
Трубка перешла в другие руки, дверь поехала на свое место, но, поколебавшись, замерла, оставив небольшую щель.
— Веремей Федорович Лох! — повторил офицер.
Линеечки его глаз стали длиннее и выразили подобие улыбки.
Кафа не ответила.
Лох подошел к окну, поглядел на полосатые башенки, на дальние кресты, на серебряную дорогу стремнины, потом поднял глаза на козырек и прочел вслух:
— «Все в мире неверно, лишь смерть одна всегда неизменно верна». Красиво!
Глянул на Кафу. Лицо стало надменным и ожидающим.
Из стопки рисунков взял верхний, снова поглядел на Кафу, потом на рисунок.
— Ваша работа, как понимаю?
Теперь он уже был льстив и кроток.
— Упражнения прокурора Мышецкого. Он берет у меня уроки.
Кафа рассмеялась.
— Аттическая соль сарказма! — воскликнул подхорунжий. — Мой дед любил это выражение. Красиво!
Неизвестно, чем восхищался теперь Лох, все теми же стихами на козырьке, рисунком, изречением своего деда или, наконец, ответом Кафы, только чувство это сочилось с каждой морщинки его лица.
— Я вошел сюда с чувствами друга, — сказал он, неожиданно отодвигая рисунки, и подошел к Кафе. — Я ваш холоп, вы моя госпожа. Признания тут, вроде бы, неуместны, но... но еще в Томске, где вы громили магистраты, я, затрапезный нотариус... Вот, вот — ирония и презрение! Ожидал, ожидал, и все-таки — поймите. Поймите и поверьте, я жил воображением о вас. Мы стояли по разные стороны океана, но я жил воображением о вас...
— Сколько поэзии! — Кафа вскинула брови. — Теперь вам остается назвать себя японским императором и швырнуть к моим ногам, скажем, тот же остров Хоккайдо. А ну!
Она вступала в разговор, неспособная понять, с чем пришел Лох.
— В тюремной карете, как помните, — продолжал тот, — я не сказал ни слова.
— Жаль, что вы не делаете этого сейчас.
— Тогда вы могли бежать.
— И тогда, и теперь. Всегда.
— Я говорю о верной возможности. Кстати, на всем пути к тюрьме я страдал вашей печалью.
— И по рассеянности не повернули ключа?
— Господи! — Лох принял вид потрясенного человека. — Вы знали, что я оставил карету незапертой, и не решились на побег?
— Чужое и забытое не беру.
— Обидное истолкование риска, за который могли шлепнуть, как дважды два.
— Это искренне?
Кафа шагнула к двери, прикрыла ее и, перейдя камеру, остановилась под солнцем, спиной к окну. Теперь Лох почти не различал ее лица.
— Я хочу верить вам, подхорунжий, — заговорила она веселым ироничным голосом, накидывая руки на подоконник. — Рискните еще раз. Оставьте открытыми все выходы на моем пути. Зная, что это мое, я пойду с полным доверием и подивлюсь вашему великодушию. Заметано?
Глаза Кафы смеялись.
— Мои ключи открывают только тюремную карету, — хмуро ответил Лох.
