Читаем Кафа онлайн бесплатно
— Ходи давай! — потребовал Пинхасик. — Ходи, ходи и не кисни, пожалуйста... Ну, что тебе надо?
— Дело.
— У тебя рисовальный класс, милая ребячья паства. Ты творишь свое лучшее произведение.
— Домики. Пишу детские домики.
— Что ж тогда не поехал в Омск?
— Ты знаешь?
Квадратная ладонь поползла по доске, сдвигая фигуры: игра окончена. Косматобровый бог Эллады очнулся от дурмана, и в антрацитовых глазах присяжного поверенного увидел хмель и торжество.
— Кто тебе сказал? Белые?
— Успокойся, красные.
— Я не за себя, как понимаешь...
— Вот и успокойся. И Ксения Владимировна, и Чаныгин пока вне подозрения. Ну, а ты, надеюсь, найдешь, что́ сказать, если официальное любопытство...
— В Омск я не поеду.
— Между тем как это и есть настоящее дело.
— Настоящее, но битое.
— Для тебя нет... Господи! Гречанка с горячей кожей. Казалось бы, какой ненавистью ты должен был платить Вологодскому, деля с ним отзывчивое и жаркое сердце этой красавицы. А ничего, дружили.
— Скотина ты, Евген! Там, в шкафчике, за спиной у тебя, настойка ландыша. Накапай, пожалуйста, в стаканчик.
Прошедшей ночью Кафа долго стояла у окна. Рябая от ветра серебряная протока лежала в черных берегах, подобная большой фантастической рыбине, и дышала. Глядя на нее, Кафа припомнила один свой разговор с Григорием и стала искать на небе звезду Цефею. Звезды бывают голубые, белые, желтые и красные. Цефея была красной. Вот он, овальный венок из великого множества маленьких бело-голубых звездочек, а посередине — одна большая и красная...
Обещая всегда быть с нею, Григорий, тогда еще совсем мальчишка, говорил, что даже из противоположных концов земли они всегда могут увидеть друг друга и ощутить тепло рук. Для этого надо лишь в назначенные минуты глядеть из разных мест на одну и ту же звезду и думать друг о друге. В жизни много необъяснимого... Был случай, говорил он, когда один скрипач, желая задержать эшелон врага, разрушил мост звуками своей скрипки. Он так играл, что нежные звуки его инструмента, вплетаясь в музыку вибрирующего моста, наполняли его новой, неизвестной человеку силой и, раскачивая фермы, обрушивали их в воду. Надо очень захотеть. И тогда далекая звезда примет и пошлет твои чувства в любую сторону, на любые расстояния. Они очень хотели и выбрали вот этот красный камушек в бело-голубом ожерелье.
Дурачки, дурачки, думала Кафа.
И тут же тянулась глазами к медлительному в своих холодных переливах красному камушку, пытаясь припомнить, какие минуты они назначили тогда для разных времен года, и, не припомнив, отходила от окна. Отходила и опять возвращалась.
Так было ночью.
Сейчас же, когда в просторе чистого неба стояло и царствовало одно солнце, а тюремный двор жил своею обычной, серой и сонной жизнью, она снова думала о Григории, только теперь это уже был не луч с Цефеи, не гамма, взлетевшая с Земли в галактику и вернувшаяся на Землю, а сам он, живой, настоящий.
Уже несколько дней не было весточки с воли. Над ее камерой опустился невидимый и ненарушимый колокол полного одиночества. Очевидно, «конь», верный «конь», или сбился с пути, или был схвачен рукой злодея. Но и без него, без потаенных писем она знала, что Григорий в городе. Почему? А нипочему! Знала и все!
Из полосатой будки показался длиннорукий тонкий фельдфебель при усах и шашке и стал открывать ворота. Простучала тюремная карета. Возница, подстегивая коренника одной вожжой, направил экипаж мимо банного корпуса. Карета исчезла. Остался лишь один дребезжащий стук, слабеющий с каждой секундой. Потом опять стало тихо, а со стороны конторы засеменила с громадным узлом белья красавица Кланька со своими наивно-дикарскими монистами над высокой грудью и, остановившись, стала глядеть из-под узла на ее окно. Зубы ее блестели. Где-то рядом захлопали крылья невидимого голубя и чирикнул Куцый. По тому, как он чирикнул, как глядела на нее из-под узла Кланька, как ездовой подстегивал коренника одной вожжой и тоже глядел на ее окно, она вдруг заключила, что красные совсем близко и что Григория она увидит именно отсюда, из окна своей камеры. Он въедет во двор на длинногривом глазастом коне, как у Добрыни Никитича, на папахе косая красная лента, и ворота будут долго стоять открытыми, поджидая остальных. Нет, сначала он придет в ее камеру тайно, и тайно же уйдет на волю. Осведомленный об этом, Гикаев примчится в тюрьму, и бешенству его не будет предела.
Признания Кафы генералу от инфантерии:
Да, я виновна.
Да, я сознаю, у тюрьмы, как и у церкви, есть святые положения и правила, без которых она стала бы ярмарочным балаганом.
Я пренебрегла, я нарушила, я попрала.
Суть же моей вины такова.
