Читаем Кафа онлайн бесплатно
Перед окончанием войны с немцами Чаныгин и Пахомов были солдатами-окопниками 2-й армии. Правда, полки у них были разные: у Чаныгина — 32-й Сибирский, у Пахомова — 6-й гренадерский Таврический. В ноябре семнадцатого в Несвиже, в гулком и мрачном замке князя Радзивилла, где тесаный камень, порталы, башни, глухие переходы, залы в высоких и узких окнах угнетали солдат духом враждебного аристократизма, собрался чрезвычайный съезд армии, на котором большевики провозглашали власть Советов. И Чаныгин, и Пахомов регистрировались тогда по спискам большевистской фракции, но друг друга не знали. В том же ноябре в Солах, за общим столом переговоров о перемирии, судьба свела чванливую кайзеровскую деспотию и пролетарскую революцию в России: группа германских армий генерала Эйхорна, ее делегаты принимали представителей 2-й армии Советов. И здесь Чаныгин и Пахомов представляли свои полки. События тех дней им рисовались теперь живо и почти одинаково. На пути к Солам — мокрая теплая метель, снег, тающий на рукавах. За передовой, к офицерскому собранию — с повязками на глазах, источавшими странный запах персидского порошка и полыни. В гардеробной — фуражки немецких офицеров в орлах, золотой мишуре, дешевые перчатки, стеки, галоши, удивленные улыбки денщиков, с преувеличенной любезностью снимавших с солдат, с «серой окопной скотинки», пропахшие махрой, захлестанные грязью шинели. Солдат Щукин, глава русской делегации, без погон. Молескиновая гимнастерка. Лоб мыслителя. «Вы предлагаете, господин генерал, проект договора на двух языках! Мы тоже предлагаем проект договора на двух языках. Считал бы полезным огласить оба проекта». Генерал фон Зауберцвейг то и дело подкручивает торчащие в потолок усы, говорит резко, отрывисто, желая во всем походить на своего императора, который стоит над его головой в черной раме и, не меняя надменной улыбки, поглядывает на русских солдат, вознесенных революцией на вершину, кажущуюся ему фантастической... Чаныгин и Пахомов хорошо помнили картины и даже слова многих событий, и очень смутно — друг друга. Это не мешало им сознавать себя давними верными друзьями, гораздо более давними, чем та пора, когда в Несвиже и Солах они лелеяли крохотный росток мира, а затем под Нарвой и Выборгом защищали его оружием от вероломства тех, над кем витала еще тень высокомерного императора.
— Цыганка, она набрешет, — продолжал Чаныгин. — Ты знаешь, о чем я думаю, Пахомыч?.. Был у меня братан, Иванушка. Так вот, играл он как-то на бревнах: они лежали у нас под окнами. Бревна раскатились, рука — под лесину, потом голова, а дальше плач во всем, доме, поп, отпевание. А через неделю, может, через две, мать мыла полы, лезет под койку и хвать тряпкой за что-то. Глядит, гвоздь. Вспомнила, забил его Ивашка, да как закричит: «Рученьки, рученьки мои милые!» Так, видимо, понимала, что руки, те самые руки, что забили гвоздь, теперь в гробу и уже ничего не могут. Стала икать. А как затихла, у нее отнялась вся левая половина. Только через год ступила она за порог, да и то держалась за стенку. А вот теперь и я натыкаюсь то на одно, то на другое. Спрашиваю Грачева: «Кто это составил?» — «Кафа». — «А это чья работа?» — «Кафы». Да ведь и гвоздь нашелся, честное слово: забила, чтобы вешать жакетку. И ты знаешь, сижу, бывает, и вдруг мысль: вот войдет. Оборачиваюсь на двери и жду: вот войдет.
— Мне это знакомо, — сказал Пахомов, склоняясь над кормой и пряча в мешок полотенце и мыльницу. — Откуда безопаснее пройти в литейку?
— Со стороны узкоколейки, конечно. А ты что, заглянуть к нам думаешь?
— Надо разобраться, как идет забастовка. Потом Годлевский обещает назвать день и час. — Пахомов затянул на мешке петлю, помедлил, глядя на Чаныгина. — Ну, что молчишь?
— Да не верю я этому пану. — Пристроив талиновый прут на коленке, Чаныгин легонько поколачивал по нему колодкой ножа. — Ты сам-то веришь?
— Верю, Степан.
— Как самому себе?
— Как самому себе.
Чаныгин вздохнул.
— Смотри, Пахомыч! — И, смягчая проступившие было в голосе угрожающие нотки: — Мужик ты у нас башковитый, но смотри.
— Смотрю-ю-ю, — растянул Пахомов и, балансируя, пошел по качающемуся шитику.
Из-под угора на разъезд поднимались в обнимку солдат и молодайка в мокрой от росы, высоко подоткнутой красной юбке. Солдат что-то говорил ей на ухо, кривил губы в ухмылке, молодайка внимала, щурила шальные глаза, но как только увидела на перроне Чаныгина, стоявшего возле ушата с водой, толкнула солдата локтем и стала поправлять волосы.
— Постыдился бы человека, — рассмеялась она Чаныгину. — Болтат чо попало.
Она одернула юбку над голыми белыми ногами в чирках и поплыла павой впереди солдата.
— Слышь, Марья! — позвал солдат, останавливаясь. — Ты ведь не сказала, во сколько.
— Придешь к бараку и узнаешь.
— Одна канитель с этими бабами, — сказал солдат тоном избалованного кавалера, приближаясь к Чаныгину и провожая молодайку любующимися глазами.
«Видал, какая?» — говорили его глаза.
