Читаем Кафа онлайн бесплатно
Как в детстве, она пытается отделить себя от земли и, открыв воображению просторы вселенной, увидеть землю оттуда, с какой-то очень далекой сказочной точки. И тогда все, думает она, что ты читал, слышал, о чем догадывался, любой уголок и любая картина, минувшая, настоящая, будущая, встанет перед тобой живым и живущим видением. Она хочет увидеть торжество красного, цвет добра, разлившийся по всему лику планеты, но видит лишь одну комнату, одного человека.
Лоб Сократа, склонившийся над бумагами.
Галстук в горошину.
Пальтецо с бархатным воротником на вешалке.
Мозг этого человека, вобравший в себя мудрость и добрые чувства тысячелетий, сражается и уже строит, строит мир, которого не было, право, которое будет, нового человека. Это свое дело он начинал в прошлом веке, в Самаре, Петербурге, Шушенском, в засыпанной снегом, богатой и обильной, убогой и бессильной России. Это в его окне, над его пером, над его книгой горел ночи напролет негасимый огонек-труженик. Россия думала тогда, что она несчастна и что несчастью тому нет конца.
Но она уже была другой.
Старой и новой.
Есть люди, одаренные в сильной степени нравственным и художественным чувством, и есть люди, почти лишенные его. Первые как бы сразу берут и знают интеграл. А вторые делают сложные вычисления, не приводящие их к окончательным выводам. Точно как будто первые проделали ВСЕ вычисления ГДЕ-ТО прежде, а теперь пользуются результатами.
28 июня 1914 года президент Франции Раймонд Пуанкаре и его гость, австрийский посол граф Сегени, увлеченно следили за бегами с президентской трибуны. Париж разыгрывал приз Лонгшампа. Взволнованно поднявшийся по лесенке человек с портфелем вручил послу экстренную депешу: только что в Сербии, в боснийском городке Сараево, студентом Гаврилой Принципом убиты племянник австрийского императора, наследный принц габсбургского дома Франц-Фердинанд и его жена княгиня Гогенберг. Рысистые испытания мгновенно потеряли для графа Сегени всякий смысл. Гость президента, а с ним и сам президент покинули бега.
Они садились в автомобиль на глазах супругов Мышецких, выставлявших тем летом свои полотна в Париже. Уступая место графу, президент Франции усиленно улыбался, но скрыть охватившие его чувства не мог. Он не сразу сел на пустое сиденье и без надобности дважды перекладывал трость из одной руки в другую, соображая, в какой руке ее оставить, чтобы не мешала гостю.
— Что-то случилось, — сказала Варвара Алексевна, ловя линзами бинокля два неестественно бледных лица, какими бывают густо напудренные лица клоунов и старых дев. — Как тревожно сегодня хлопают флаги.
Флаги не хлопали тревожно. Поддерживаемые ветром, они струились легко и празднично.
— Бедная девочка, — отозвался Мышецкий. — Слишком щедрые радости тебя всегда пугают. Не надо, дорогая!
Но слова утешения были только словами. Что-то уже закрывало солнце, и к Мышецкому пришло тревожное смутное предощущение большого несчастья, чем, собственно, и стала потом война четырнадцатого года.
Домой Мышецкие вернулись сразу же, а через месяц в сановном Петербурге говорили только о войне.
28 июля Николай II телеграфировал германскому императору:
«Постыдная война объявлена маленькому народу[12]. Негодование, которое разделяю и я, громадно по всей России. Я предвижу, что очень скоро я не смогу сопротивляться давлению, которое оказывают на меня, и что я буду вынужден прибегнуть к крайним мерам, которые приведут к войне. Чтобы предупредить катастрофу начала европейской войны, я прошу тебя во имя нашей старой дружбы сделать все, что в твоей власти, чтобы помешать твоему союзнику зайти слишком далеко».
В своем ответе император Германии обещал:
«В память нашей сердечной дружбы, которая давно связывает нас обоих, я употреблю все мое влияние, чтобы заставить Австро-Венгрию прийти к лойяльному и удовлетворительному соглашению с Россией».
