Читаем Кафа онлайн бесплатно
Жив, жив, захлопали за окном белые крылья, замелькали вокруг тени, серая, золотая, белая. Не стало черных шнурочков, подбородка. Нет и самого Лоха. Есть только его ризный генеральский пояс. Пояс расплылся, разросся, это уже бранный и тканый штандарт, светлая хоругвь, занавес какой-то феерии. Нет! Просто фон дивной карусели, фон серого, золотого, белого. Праздник!
— Вы счастливы? — спросил Лох. — Да, да, вижу. Счастлив с вами и я. Понимаете — сознание, что я не в стороне. Я — причина вашего счастья.
Жив, жив! Серое, золотое, белое!
— Потом учтите, — продолжал Лох, — настойчивость, с которой я домогался для вас письма, для большевички из этих стен, делает меня в глазах начальников личностью смутной и подозрительной. Я жду ответа добром. Вернуться с пустыми руками я не могу.
— Канительная у вас работенка, Веремей Федорыч, — посочувствовала Кафа. — Так на кого же я должна наклепать, спасая вашу гордую душу?
Лох глянул исподлобья.
— Начальство мое хотело бы знать, в добром ли здравии господин Григ.
— А кто он — этого начальство не хотело бы знать? Да? В таком случае, пожалуйста. Господин Григ приходится мне внучатым племянником. Дальний племяш, так сказать.
Взор Лоха выразил парение мысли и зацепился за решетку.
— Значит, ему еще предстоит родиться? А вот для вашей сестры он родился лет двадцать назад.
— Я уже сказала: все уточнения — в Праге.
Движением манипулятора Лох мгновенно раскрыл какую-то книжицу с набитым на обложке шестиконечным золотым крестиком, выхватив ее прямо из воздуха.
— Это Григ? — спросил он.
В книжице меж листов старой церковно-славянской печати лежал снимок Григория.
— Вы сказали — да, — учтиво и благодарно поклонился Лох в следующее мгновенье. — Спасибо. Спасибо за честное свидетельство.
— Ну, ну, цыц! — прикрикнула Кафа. — Лицо и снимок я никогда не видела. Повторяю, лицо и снимок я никогда...
— Благодарствую. Вы сказали — да.
— Бедняжка! Его одолевают кошмары.
— Благодарствую! Милейшая, несравненная. Благодарствую!
— Савватеев!
В притворе двери увиделась толстая ладонь на прижатой к бедру шашке.
— Сходи-ка, братец, за санитаром! — распорядилась Кафа хлестким командным голосом. — Подхорунжий спятил!
Потом она долго лежала ничком.
Неостановимо кровоточил разбитый рот. Голова гудела, как чугунная.
Кашляла.
Пыталась сплюнуть забившее рот вязкое и соленое, но сил для этого не хватало.
Григорий жив, думала она.
Его ищут, он жив.
Мертвых не ищут.
Письма в камере она не нашла.
Неужели померещилось?
Нет, конечно.
«Мой милый, мой добрый Олень!»
А дальше? Что же было за этими словами? Строка о Григе, обращенная в юность? А еще?
Черное, черное небо. Ни звезд, ни глубины небесного чертога. И такая же под ним черная река — смутная прорва тьмы, без полутонов, без линий.
С яра на сотни верст неумолчно шумит крупный, совсем уже старый лес, видевший здесь и струги Ермака, и беспорядочные огнища хана Кучума. На каланче за пристанской часовенкой полупьяный звонарь бьет часы, засыпает после удара и бьет снова. А под яром хлюпает, угрюмо ворочается сонная волна, поскрипывают черемуховые уключины, а где-то в стороне гармонь и голос ведут печальное и гордое:
Но вот над тесовым шатром пристани, чем-то напоминающим базарную важню, загорелся фонарь, и тогда с причальной баржи ему ответно посиял козырек стражника, увиделась его чугуноподобная фигура, чья-то лошадь, уздечка в пунктирах красной меди, два паренька в домотканых азямах, а у подножья яра завалы хвороста, окатанные пенным кружевом.
Пароход «Святитель Иннокентий», весь в огнях, подваливал к пристани мягким крадущимся плавом. Будто заигрывая, толкнул боком баржу-чернушку и, кажется, сказал положенную для этого любезность. «Ну чо ты! Места нет, чо ли?» — огрызнулась чернушка и, в свою очередь, толкнула «Святителя».
Григорий с гармошкой на заплечном ремне обошел стражника и прыгнул на борт, остановился, соображая, куда двинуться дальше. С борта на причальную баржу въехал на веревке новенький трап, и тогда парни в азямах, ласково похлопывая жеребца-красавца, тпрукая и понося друг друга, двинулись на пароход. Жеребец сек трап копытами, нервно вскидывал в небо сухую красивую голову, фыркал, щерил зубы. Глаза его горели гордым негодованием.
Хватая поручни рывками, из преисподней «Святителя» выбрался кочегар и, обтирая паклей замасленные пальцы, подошел к Григорию.
— Погодаев? — спросил он.
— Определил по гармошке? — в свою очередь, спросил Григорий и улыбнулся.
— Словом, как примем чалки, ныряй в трюм. — Кочегар глянул на стражника, который все еще стоял, как памятник, не меняя ни позы, ни места. — Спроси у ребят, какая койка Ивана, и кимарь до петухов.
Кочегар тут же повернулся и с грохотом съехал вниз.
После второго побега Григорий попал в Новониколаевск и получил через подпольщиков фальшивку такого содержания:
