Читаем Кафа онлайн бесплатно
— А чего трепаться тогда? Друг, друг, океан...
— Сейчас, сейчас. Черт! Дико хочу курить. — С лица Лоха глядело страдание. — Савватеев!
В притворе засиял пряжкой и пуговицами мордастый улыбающийся Савватеев, с багровой ладонью на прижатой к бедру шашке.
— Распорядись, братец, насчет коляски... Да, трубку!
Принимая глиняную трубочку, Лох покосился на Кафу.
— Не беспокойтесь, Ольга Корнеевна, курить я не стану. Вы разрешаете? Преклоняюсь! — Обкуренный палец торопливо потоптал щепотку табака в трубке. — Преклоняюсь, преклоняюсь!
Затрепетал огонечек. Подбеливая китайские усики, дым светлел и таял.
Савватеев вышел.
— Я привез вам письмо из Праги, — сказал Лох, растягивая рот в сладкой улыбке. — От кого? Ну, ну, будто не знаете. От вашей милой сестрицы, конечно.
— Это невозможно.
— Отчего же. Прага, разумеется, в тридесятом царстве, но письма оттуда идут исправно и скоро. Надушенные послания, к примеру, не успевают потерять запаха.
— Что ж, покажите тогда.
— Показать? Что вы! Письмо — ваше, и я почту за великое счастье отдать его вам в полное обладание. Было бы насилием, варварством не отдать его вам в полное обладание.
Говоря эти слова, Лох ничего не доставал и даже не двигался, будто говорил о неблизком будущем, а письмо должен был вручить кто-то другой. Кафа понимала теперь, какую паутину плетет этот полукитаец, полурусский, угадывала, что таилось за объявленной им миссией друга. Он стоял боком к ней, напоминая ту сонную круглую рыбу, которая жирует в нечистой воде у мясных боен. Зада у подхорунжего не было, зато были шикарные сапоги на дамском подборе, крепкие ляжки, упоенно сиявший на солнце парадный пояс генерала и лампас в полштанины. Лицо, почти красивое, портили усики и заискивающая улыбка.
— Поймите, — убеждал он, — письмо — ваше и будет ваше. Но вот штука: я получил его под условием. Выпросил, вымолил у капризного и жестокого начальника. Жестокого! — Оглядка на выход и шепот единомышленника. — При этом я обязался, я не мог не обязаться получить у вас разъяснения о людях и событиях, на которые нашла возможность указать ваша сестрица.
— Непростительная промашка для умного человека. — Из плавящегося солнца — насмешливая гримаска.
— Не думаю, чтобы это был отказ, — сказал Лох.
Линеечки его пробивались через золотое и пыльное: надо было увидеть ее лицо.
— Письмо писала не я.
— Значит, от ворот поворот?
— Разъяснение. Письмо писала моя сестра. Таким образом, все уточнения и дополнения там. В Праге.
— А тут?
— А тут посмотрим. Дайте сначала письмо!
— Кто такой Юзеф?
— Некий чех из Чехословакии.
— А Г риг?
— Григ? Она что-нибудь пишет о Григе? Да не морочьте мне голову! Письмо!
Совсем другим голосом.
Кафа говорит совсем другим голосом, так как Григ — это Григорий, и он мертв. Страшную страницу открывает Лох. Самую страшную в ее жизни. В ту ночь их обложили с улицы и проулка. Ночь стылая, буранная, космы ее заброшены на луну, снег сух и свистящ. С ними через двор — свадьба призраков в белом и черном, одни катышком, собаками, другие, длинные, во все небо, безголовыми монахами, с подолами, обкромсанными и звенящими. Стучит ставень, улюлюкает гоньба, верещит в свисток черная быстрая тень. Мелькание звуков и красок. И все это прошивают огоньки, выстрелы с чердачного шелома, прицельные, редкие, секунде и патрону. Но мимо, мимо.
И вдруг мерзлая бельевая веревка — под самое горло бегущему Григорию. Ледяной нож. Григорий крутнулся, пытаясь устоять, замахал руками и рухнул...
— Кто такой Григ?
Где тебе понять, продажная шкура, кем был для меня Григ.
— Письмо! Я требую письмо!
— Боюсь, не забыл ли в управлении. Клал, вроде, вот сюда. Черт! Где ж тогда? Провальная память: беру предмет и тут же забываю, зачем беру. — Короткое молчанье, кряхтенье над карманами. — Простите, но прежде...
— Прежде письмо!
— Представьте...
— Представила все. Не ломайте комедию и поживее! ...Наконец-то!
Да, это рука ее сестренки.
«Оленька! Мой милый, мой добрый Олень!»
Кафа прижала письмо к лицу и рассмеялась.
В письмах люди отправляют друг другу чувства, новости, цены на хлеб и мясо, признания и отвержения, бессонницу, яд, радости. И еще — запахи. От письма пахло лесной фиалкой: любимый, и сейчас такой русский, аромат сестры.
Где ж, однако, слова о Григе? Только и всего? Одна коротенькая строка, витающая в юности, которая пропала, проскакала? Чем же она всполошила контрразведку? Прошлым? Прошлым человека, который сам стал частицей его?
Он жив, постучал в душу тихий молоточек и остановился, не зная, стучать ли дальше или замереть. Он жив, повторил молоточек. Она подняла глаза и увидела круглый голый подбородок Лоха. И, как тогда, в тюремной карете, подумала: он выскоблен ножиком. Потом нож увиделся ее воображению, а глазам — лицо Лоха, напряженное, со шнурочками усов, задушевное и злое одновременно.
И тогда молоточек постучал громче и дольше: жив, жив, жив...
