Читаем Кафа онлайн бесплатно
Ольга повернула голову. По другую сторону дамы с зонтиком стоял Петр Петрович, ее учитель.
— А, драгоценная Ольгуша! — приветливо воскликнул тот и опустился на корточки. — Ты, вроде, хмуришься? Это почему же? А-а-а!.. — Он понимающе покивал и рассмеялся, глядя на свою спутницу снизу вверх. — Как видишь, я снова залетел со своей критикой.
Поднимаясь, он потрепал девчонку за волосы и, легонько прижав к себе, сказал, что ничего обидного в его пожеланиях нет.
— Мне мерещится сказка, твой отец увидел другое. Он так здорово сотворил все эти наряды, что я, зритель, заражаясь этой красотой, хочу большего. Начинаю искать от добра добра... Потом, я очень люблю сказки. А ты?
Девчонка молчала.
Чудо, созданное магами, один громадный серебряный цветок, не дом, не храм, а именно громадный серебряный цветок, вдруг оделся мрачной тучей и стал обыкновенным унылым строением. И когда дедок еще раз сказал свое: «Ты гляди!» и снова переступил с ноги на ногу, она уже видела в этом другой, противоположный смысл и обреченно заплакала. Отец сделал не так. Не то. Учитель сказал, что отец сделал не так и не то. Не так и не то...
Рука учителя была участлива и добра, но девчонке она стала неприятна именно за то, что была участлива и добра. И, сбросив ее с плеча, взъерошенная, как маленький растрепанный зверек, беспощадная в этом своем порыве, она кинулась бежать...
Отец пришел поздно.
Поставив под верстак ящик с инструментом, подтолкнул его ногой к стенке, зажег лампу. И увидел на верстаке большой кусок картона с жар-птицей, нарисованной мелом. Если пряничная лошадка, которую он рисовал Ольге, была вдвое короче своего хвоста, то здесь хвост завешивал своим дымящимся водопадом все видимое поле. Жар-птица состояла из одного хвоста, и только внизу слева угадывался клюв и мерцал удивительно живой зоркий глаз.
— Кто это нарисовал тебе? — спросил отец Ольгу, которая каким-то недетским, озабоченным шагом вышла из горенки и остановилась.
— Повесь в школе на воротах, — сказала та чуть слышно и твердо.
Кулачки в карманах ситцевого платьишка, из которого она выросла, локти подняты неестественно высоко, и оттого вся она какая-то не та, другая.
— Так кто же нарисовал тебе? — добивался отец. — Сама?
Он послюнявил палец и стер с рисунка меловое перышко, видимо, показавшееся ему лишним.
— Ничего не трогай! — повысила голос Ольга. — Вырежь и повесь!
— Повесить нельзя, дочка. Не к шубе рукав. Там одно к одному, ни птиц, ни зверей. Да ты не журись, бери плашку и режь. Ну, давай вместе. А где повесить, придумаем.
В небе, над чисто выметенным двором тюрьмы, все еще кувыркались мохноногие голуби.
Куцый удрал по своим делам в распахнутый чертог, удрал и остался. Осталось его повторение на бумаге. Он гарцевал на ней со всей своей непоседливостью, с ужимками, с неживым механическим скоком на ножках-палочках. Бисеринка его глаза была разящей и мудрой, а карикатурный прокурор внизу, как и подпись под ним, навсегда приковывали его к позору и осмеянию.
Сознание, что она делает настоящее дело, превращало ее работу в игру, наслаждение. Она слышала то, что делала, как скрипач слышит свою музыку, слышала и воспламенялась.
Возможность работать пришла вслед за визитом господина Рамю. Было это за четыре дня до процесса. За кованой дверью в тот час послышалась чужая экзальтированная речь, дверь взвизгнула и пропустила знаменитую серебряную шашку мосье Рамю. Разумеется, вместе с шашкой в камере возник и сам мосье, его улыбка, усики циркового борца, бравая фигура. Налегая на эфес и, таким образом, вздымая за спиной конец шашки, француз выглядел комично, так как напоминал петуха, которому после драки всевышний оставил на месте хвоста всего лишь одно перышко. С мосье Рамю вошли переводчик и надзиратель. Сказавши какую-то любезность, француз подошел к окну, преображенному из тюремного в домашнее, — низкое, широкое, светлое, — глянул на волю, восторженно похмыкал, повторил любезность и тотчас же вынес в коридор свое единственное серебряное перышко. Переводчик так и не раскрыл рта. В тот же день Кафе объяснили, что мосье, почтивший ее визитом, носит имя Мишеля Рамю, что это корреспондент газеты «Фигаро» и что, наконец, последняя намерена давать на своих страницах подробную хронику ее процесса.
— Через пять-шесть дней о вас узнает вся Франция. Как выглядит ваша камера, какие газеты и книги принес вам надзиратель, скажем, сегодня утром.
— Но ведь ничего этого нет. Это утка.
— Нет, но будет. Администрация готова поощрить любое ваше желание. Здравое, разумеется.
— Как изысканно! Уж не переменилась ли власть в городе?
Нет, власть в городе не переменилась, а вот ветры теперь дули другие.
