Читаем Кафа онлайн бесплатно
— Хотел бы вернуть вас к просьбе... — Рамю выделяет последнее слово паузой, — к просьбе французской экспедиционной миссии...
Значительность полного титула миссии подчеркивают точные удары голосом.
— Помню, помню. Некий преступник на суде удивил вас способностью изъясняться по-французски. Сожалею, однако — дело идет в Омск.
— Вы умный человек, мосье.
— Не льстите, Мишель, — просит прокурор и польщенно смеется.
Смеется и Рамю.
— Совсем забыл, — говорит Рамю. — Ответ ваш для генерала Жанена я должен передать сейчас же. Партию сдаю. Кычаку вы влепили каторжные работы, которых, как я понимаю, у вас нет. Большевизм его — штука гадательная. Поэтому Франция хотела бы иметь его своим открытым сотрудником, скажем, референтом по России, переводчиком. Итак...
Не отвечая, Глотов беззаботно оглядывает бекназаровское заведение. Разговор с Рамю чужому любопытству недоступен. Во-первых, это французская речь, во-вторых, говорят они очень тихо. И все-таки предосторожность разумна. Нет, нет, все в порядке. Людей мало, да и все они на удалении от серебряной шашки, под которой сейчас стоят Рамю и Глотов.
— Есть предложение, Мишель...
Глотов прислушивается.
Через глухую филенчатую дверь, отделяющую игорный «салон» от квартиры Бекназарова, граммофон пытается протолкнуть сиплую, тоскующую октаву:
— Есть предложение, — говорит Глотов. — Я возвращаю пятнадцатого на стол. Под ваш удар. Игра продолжается до результата. При вашей победе я постараюсь сделать Кычака французом. При моей же я получаю от вас десяток гаванских сигар. Не больше! Х-хо, осторожнее со спичками, так можно остаться без усов.
— Не шутите, мосье! — Француз фукает на горящую спичку. — На амплуа победителя над вами Рамю не годится. Надеюсь, я вправе не воспринимать всерьез вашего предложения?
Глотов хохочет.
Граммофон тем временем всей своей мощью вламывается в игорный зал. Филенчатая дверь открыта, и в проеме ее стоит, как на картинке, многозначительный Бекназаров в узком вельветовом жилете табачного цвета и непрерывно улыбается Глотову.
— Уже? — спрашивает Глотов.
Продолжая улыбаться, Бекназаров выходит из проема двери и спускается по ступенькам — игорный зал аршином ниже его квартиры. Теперь через открытую дверь и через квартиру Бекназарова виднеется широкое окно. А в окне — улица, фонарь, видавший виды автомобиль Глотова и под зубчатым забором фигура женщины, спиной к окну, с медленно вращающимся зонтиком на плече.
— Я капитулирую, Мишель, — говорит Глотов, направляясь к гардеробу большими решительными шагами.
— Дама?
Других причин к столь непредвиденному повороту Рамю не знает.
— Капитулирую, — повторяет Глотов.
— Кычак выходит на свободу? — ловит француз на слове.
— Конечно, мой друг.
Весь Глотов — сияние одной доброй улыбки. Облако благодеяния.
Дама, в манере которой вращать на плече чудотворный зонтик, переходит улицу и берет Глотова под руку. Это госпожа Мышецкая.
— С вашего лица не сходит улыбка, Николас, — говорит она. — Вы чему-то рады?
— Чему-то? Я целую ваши руки, вы рядом... Ваша магнетическая красота, музыка вашего голоса...
— Не надо, Николас. Женщина одинаково чутка и к ласке, и к фальши. Целуя руки, вы пребываете в другом мире. Ну! Только признания!
— Вы что-нибудь слышали о Рамю? — спрашивает Глотов таким тоном, будто разговор только что начался.
— Немножко. А, понимаю, вы играли с ним...
— И выиграл дворец-сказку у самого синего моря.
— Дворец?
— Рамю просил меня спасти для Франции одного осужденного.
— И это сделало вас счастливым?
— Нет, изрядно позабавило. Дело в том, что каторга, объявленная осужденному... хм... это... Кажется, я кладу голову на плаху.
— Ах, тайна мадридского двора! Тогда я спасу вас. Вы хотели сказать, что каторга существует только в приговоре. Обман, гнусная уловка.
— Не совсем так, но... — Глотов медлит. — Словом, принадлежать Рамю и Франции осужденный мог бы до приговора. Он не был большевиком. Забавно ведь? Рамю покупает у меня то, что, в сущности, имеет. Собственные подтяжки, нет, лучше... собственный нос.
— А вы делаете вид, что это не его нос, и торгуетесь, как цыган. Фи, это некрасиво, Николас!
Подбородок Глотова вздрагивает от придушенного самодовольного смеха.
— Речь, конечно, идет о Кычаке? — Карие очи госпожи Мышецкой — насмешливые и томные — глядят, не мигая.
— Предпочитаю склониться над вашей несравненной ручкой.
— Кар-р, кар-р...
Ветер мотает ворону по небу вместе с березой. Ворона подгребает под себя крылом, крутит головой и надменно, через зловещий носище, оглядывает черный «роллс», пассажиров за стеклами, огонек сигары и снова катает в горле свою сердитую дребезжащую горошину:
— Кар-р, кар-р.
— Мне это надоело, — говорит Варвара Алексевна. — Торчим на переезде целую вечность.
— Поезд.
Почтительная объясняющая интонация.
Глотов сбрасывает за окошечко пепел сигары. Рука и сигара остаются там на какое-то время. Он сидит в небрежной расслабленной позе пресыщенного меломана.
— Да бросьте же рисоваться, Николас! Быть с дамой и заниматься самим собой. Поразительно!
