Читаем Кафа онлайн бесплатно
Утро поднялось и рассиялось роскошными чистыми красками. Попискивали птицы, росла трава, солнце заносило над его спиной теплую ласковую руку, вода баюкала и дышала свежестью.
И оттого горше была его беда.
Не видя жизни, повторил он.
Не видя жизни.
Какое это счастье?
Счастье?
Счастье от небытия?
У поэта Брюсова есть гневный монолог в защиту русского искусства, русского гения. «Говорят, что Птолемеи, — писал он, — давали возможность александрийским медикам проводить опыты над живыми людьми. В русской истории можно найти примеры экспериментов более поразительных. Разве не замечателен такой опыт: взять гениального писателя и отправить его на четыре года в каторжные работы, чтобы посмотреть, не напишет ли он после этого «Преступление и наказание» и «Братьев Карамазовых». Или взять мощный ум, властвующий над всем современным поколением, взять всесторонне, энциклопедически образованного человека и на 23 года вырвать его изо всех условий цивилизованной жизни, бросить сначала в какую-то Кадаю, а потом в какой-то Вилюйск, чтобы убедиться, что знания, ум, талант могут восторжествовать и над таким испытанием».
На прием к человеку, носившему обязывающее имя верховного, старый художник шел не один. С ним летела тень Брюсова. «Взять гениального писателя и отправить в каторжные работы». Он знал, что скажет верховному. С каторжных работ можно и вернуться. Ту, давнюю жестокость обличает и доказывает сам гений, создавая после наказания, после Вилюйска и Кадаи свою великую и вечную книгу. Кафу же рука официального убийцы обрывает на полуслове. Здесь нет после, здесь только до. Своей великой и вечной книги она уже не напишет. Торжество этой, новой, жестокости полное. Несчастье России необратимо.
В комнате было одно большое окно с множеством массивных переплетов и тремя круглыми цветными стеклами посередине, одно под другим. Колчак и Пепеляев стояли у маленького столика с бутылками. Свет, сочащийся через цветные стекла, делал их лица неправдоподобно яркими и грубыми.
— А, милейший Савва Андреич! Проходите, проходите! — воскликнул Колчак навстречу художнику и рукой, затянутой в перчатку, поднял со столика походную чарочку из черненого серебра. — Не удивляйтесь, адмиральский час, и оттого предосудительные дары Бахуса.
Художник поклонился.
Свободной рукой Колчак наполнил еще одну чарочку и протянул гостю.
— Допель-кумель, — отрекомендовал он. — Добрые времена, как видите, сменило питейное безвременье. На ассамблеях Петра подавали только анисовую. Отменнейших достоинств.
— Может, несколько позже, ваше превосходительство? — попросил художник, принимая напиток.
— Бога ради! — Колчак доброжелателен и светски изыскан. — Вы хотели бы начать с дела? Уступаю с удовольствием. Смею заметить, портрет Станюковича вашей кисти наиболее ценимое и, конечно же, самое волшебное полотно в моей коллекции.
Художник потупился, проводил взглядом руки адмирала, возвращавшие на место допель-кумель, и сказал, что некий военно-полевой суд, именем его превосходительства, верховного правителя России, обрек к чрезвычайному наказанию расстрелом совсем молодую, полную сил провинциальную большевичку.
— Большевичку? — спросил Колчак усмешливо, добрым голосом и поглядел на Пепеляева.
Хмуро кивнув, художник добавил, что приговор уже конфирмирован, бумаги готовы и с минуты на минуту будут отправлены для казни. Он же, старый художник, ищет милосердия, понимает, что просит невероятного, и все же просит, так как уверен, что пришел туда, где его поймут.
— Так сказать, возвращение с того света. — Колчак снова поглядел на Пепеляева. Усмешливая нотка в его голосе уже не была доброй.
По впечатлению, испытанному художником в первые минуты, Пепеляев не являл собою образа государственного мужа. Чистюля, пожалуй. Умеет носить вещи и даже франтоват. Бородка буланже и короткий бобрик отменно выхолены. Вежлив и, кажется, тонок. Ну, средний банковский служащий или там метрдотель модного ресторана, присяжный поверенный и уж от силы — набирающий высоту земский деятель. Но вот адмирал кинул на него взгляд, потом еще раз, и по тому, как он это делал, художник вдруг понял, что этот третий в комнате не случаен и далеко не прост.
— Ну, а кто она? — спросил Колчак.
— Я прибыл из Городищ, ваше превосходительство.
Сказать, что это Кафа, художник почему-то не решился.
— Припоминаю! Язвительная бабенка с нелепым восточным прозвищем. Простите, я невоздержан, конечно. Но... — Колчак глянул на свою руку и стал стягивать перчатку, порывисто высвобождая палец за пальцем. — Слово «адмирал», как знаете, человек придумал для бабочки. Очень красивая. Крылышки из черного бархата. Мавры перенесли это слово на особу морского вождя. Кем же после этого крещения стал морской вождь? Богом? Детская шарада! Был и остался божьей тварью, как и бабочка. Я не бог, милый Савва Андреич. Предел моего возвышения: кайзер-флаг на грот-мачте[20].
