Читаем Кафа онлайн бесплатно
Отца Ольга не видела: под потолком, на петлях из ошиновочного железа висела люлька с красным кровельным тесом, с брусьями, досками, рейками мореного кедра, дуба, ясеня, карельской березы... Но руки отца, рубанок, коловорот, долото, «сигара» — все это было на виду. Вот над доской повис плоский плотничий карандаш. Пунктирная линия побежала и замкнулась. И стала кедровой шишкой. Снова побежала, и теперь под шишкой — ветвь с длинной, мохнато торчащей хвоей. Потом саранка. Чашечка ее открыта солнцу, лепестки изогнуты до самого стебля. Тычинки преувеличены, удлинены, и оттого бутон саранки кажется мордашкой какого-то усатого смешного и очень милого зверька. Руки исчезли. Стукнула дверца шкафа, и на верстак, рядом с ветвью кедра, с саранкой, легли рядком клюкарзы, гейсмусы, церазики. Нет, это не стамески для резьбы по ясеню, дубу, березе, это маги, чудодеи, колдовская сила которых творит из мертвого мореного дерева живые цветы, рощи, топольники, обвислые кисти инея, солнце. Клюкарзы! Гейсмусы! Церазики! Какие у этих магов красивые, гордые, неземные имена, как хорошо, что она, Ольга, знает их и что они послушно выходят на ее зов из черного окна в своих угластых горностаевых шапочках, в мантиях, в сапожках начальника станции. И как отрадно шуршат стружками. Или эти осенние листья? Вот, кажется, застучал дятел. Конечно, конечно, так он приветствует магов, это его песня,.. Ведь он тоже добрый...
Книжка скользнула по колену, задела за лесенку, замелькали, открываясь, странички.
И плюх на пол!
Маги тотчас же столпились у печки, у ее ног, и заговорили вразнобой тревожными голосами. Выходит, они говорят, как буряты.
А кто это? Отец?
Как он пробился через их толпу?
Куда он несет меня?
В постель?
Нет, нет, спать я не хочу!
Еще раз я скажу одно имя, и все, все поймут, как оно красиво:
— Це-ра-зик!
Ну что, правда?
Наконец наступает праздник Украшения.
Это всегда был воскресный день, и начинался он нещадным тележным скрипом. Во двор Батышевых въезжали ломовые подводы, с крутоплечими, королевского величия, ломовиками. Они были перепоясаны красными и синими кушаками, одеты в необъятные шаровары, в шляпах д’Артаньяна, в сапогах-бахилах с короткими голяшками, подкладкой наружу. Отец, выряженный в праздничное, в белой рубашке с пояском, показывал, что и где брать и как ставить на подводу. Из кухни, из-под навеса, ломовики выносили полотнища ворот и калиток, наклады для вереи, ставни, карнизы, причелины, что закроют кружевами торцы слег на крыше. Они делали это с таким вниманием и с такой предосторожностью, будто весь этот декор был из тончайшего китайского фарфора. Обвязывая, подкладывали под веревки рогожные мешки, тряпки, а трогаясь, брали лошадей под уздцы, чтобы не тряхнуть на мосточке или не попасть колесом в ямку.
Первую зиму Ольга училась в недостроенной школе. На красной кирпичной трубе уже сидел железный петушок, а вот ставней не было. Не было и крыльца. В классах до одурения пахло лиственницей, из пазов торчал мох, некрашеный пол скоблили ножиком. Но вот подошло лето. Школьный двор побрызгали с метлы, подмели до последней соринки, и в пределы его вступил торжественный караван ломовщины под предводительством отца. Подошли его братья, бравые молодцы в таких же, как у Корнея, легких праздничных рубашках. Пока ломовики развязывали и снимали кладь, все четверо курили на бревнышке. Отец что-то говорил, показывал на дом папироской. Потом поднялись и стали навешивать ворота на верейные крючья.
— А ну, на себя! — командовал отец. — Сто-оп! А теперь подклинь! Хар-рош!
К ограде прихлынули зеваки.
Дедок в солдатских башмаках, с рысьей шапкой за поясом, держался руками за городьбу и что-то шептал, будто молился. Он обнажил голову перед святой явленной иконой, лицо его выражало восхищение и страх, он верил и не верил тому, что увидел, наконец, это.
— Ты гляди! — говорил он потерянным голосом. — Вот ведь кудесники! Ты гляди!
Ольга стояла впереди деда, припав к самой городьбе, слышала команды отца, видела его довольную белозубую улыбку и ждала новых слов деда. Дед был чужой, от него пахло костром и рыбой, но его добрый голос и то удивление, которое в нем сквозило, делали его близким, почти своим.
— Разверни влево! — требовал отец. — Влево, говорю!
Дом хорошел с каждой минутой. Над окнами вскипала ажурная перевить, от шелома к нижней слеге сползала длинная ровная доска, показывая крупный завойный узор, какие бывают только на парчах и штофах.
— Да ты гляди! — повторял дедок и переступал с ноги на ногу. — Серква, язви тя в корень! Не дом, а чистая серква!
Откуда-то пахнуло духами, и Ольга увидела около себя зонтик и руку в кружевной перчатке.
— Недурно, очень недурно! — сказал рядом женский голос. — Но зачем на воротах это несуразное языческое солнце?
— Я бы сказал иначе, — отозвался другой голос. — В этом наряде уместней, пожалуй, сказочный мотив. Вообрази себя чутошной девчонкой. Ты подходишь к школе, и перед тобой не это вот деревянное солнце, а лик сказки. Жар-птица! «Свет такой тут вдруг разлился, что весь мир рукой закрылся». А?
