— Отчего же? — во второй раз, и уже с явным удовольствием, возразил Глотов. — Игра честная. Они предоставляют услуги, мы с вами — четыре стороны мира. Но для прочего населения мы их объявим политическими. Мы их отпустим, как Робеспьеров, и поставим в счет наших уступок стачкому. И оттого альянс наш с красными будет еще нежнее. Так сказать, замкнутый цикл.
— А ведь вы бестия, Николай Николаич! — неожиданно для себя восхитился Благомыслов. — Я бы до этого не допер.
Из-под склоненного лба Глотова сияют и смеются чистые незабудки.
3Письмо-прошение солдата нестроевой службы И. Д. Шадра[23] правительству Колчака, помеченное 4 июня 1919 года.
События чрезвычайной важности, переживаемые сейчас Россией, подавили творческую деятельность в области всех видов искусства. Произведения последних лет беспомощны по технике, лишены божественной одухотворенности, полны разрушения. Мы исторически знаем, что на обломках крушения создаются новые ценности. Но где они? Казалось бы, нам служит сама бесконечность, служат стихийные силы природы. Мы завоевали воздушный простор, знаем, как опуститься на дно морское, и вместе с тем — чрезвычайная опустошенность. Мы тянемся к воспоминаниям о более целостных эпохах, когда человечество имело в душе Горный Иерусалим. Сознаем необходимость возрождения Справедливости. Мы сравниваем себя с богом, но способны ли мы превращать смерть в жизнь? Искусство не происходит в некоей отрешенной пустоте, и потому, размышляя, я боялся, что человек исчезнет в огромных городах среди машин, им же изобретенных, плененный складами товаров, опутанный рельсами. Но угроза ему и жизни пришла с другой стороны. В условиях войны искусство просто истребляют. Это натолкнуло меня на мысль создать «Памятник мировому страданию». Этот памятник должен был стать местом углубленного созерцания, не пассивного и усыпленного, а собирающего воедино душевные силы, зажигающего новые солнца в дымящейся ночи нашего бытия. «Памятник мировому страданию» задуман мною еще в Италии в 1913 году, одобрен Московской городской думой, и пожеланием великой княгини Елизаветы Федоровны предполагался постройкой на Московском братском кладбище. Последнее время «Памятником» был заинтересован бывший московский американский Генеральный консул мистер Суммерс, который пригласил меня в Америку для осуществления проекта. С этой целью на пути в Нью-Йорк я приехал в Омск. В Омске мой приезд совпал с призывом интеллигенции, я был взят на военную службу, зачислен в нестроевую и, по ходатайству Экспедиции заготовления государственных бумаг, откомандирован в эту Экспедицию для создания денежных знаков возрождения России.
Далее Шадр просил не призывать его в армию, что позволило бы осуществить его давний замысел: «Памятник мировому страданию должен подняться над страданием».
— Нет, нет! — замахал Шадр руками. — Колчак ничего не может. Есть колчаковщина, поток зла, наше несчастье, а сам он — такая же беспомощная инфузория, как и любой его солдат. — Кривая улыбка. — Как я, к примеру.
