Читаем Кафа онлайн бесплатно
Но вверху, по гриве, уже скакала, помахивая шашками, красная конница, очевидно, кинувшаяся в преследование сотни, почему-то не принимавшей боя. Гикаев и Лох въехали в гущину молодого пихтача и остановились. Стрельба уходила за перевал, в распадок, глохла, редела и, наконец, смолкла. На голый прогальчик гривы выбрела кучка пленных казаков, распояской, окруженная партизанами, и полезла под кручу к плотам. Один стал выкрикивать ругательства бабьим пьяным голосом, рвал ворот, дергался из стороны в сторону. Щелкнул выстрел. За ближним плотом плеснула царь-рыба, но взбаламученная вода тут же расправилась, стала шелковой и выкинула над собой никлую чуприну казака.
Лох перекрестился.
— Тикать надо, ваше превосходительство.
И направил кобылку на осыпающийся кремнистый съезд к приречной тропе. Мавр фыркнул, упираясь всеми четырьмя копытами, и тронулся вслед за кобылкой.
На выходе к зимнику их обстреляли.
Бубен луны над ними хватал своим волшебным потоком так далеко, что в стрелявших с коней всадниках нетрудно было узнать свадебных поезжан: ленты, бумажные цветы, праздничные рубахи, пиджаки, однорядки и... оружие. Отчетливо, как на панораме военной игры в ящике с песком, кавалькада поезжан развалилась надвое, и теперь с лысого крутяка одна ватажка стекала на перехват, другая заходила в тыл господам Гикаеву и Лоху.
— «Чтобы не споткнулся конь вороной», — пропел, скаля зубы, подхорунжий. — Худо, господин генерал!
— К реке! — крикнул Гикаев. — Левее устья я видел обласок.
Отбойное течение заиграло обласком, как щепочкой, и выметнуло далеко на стремнину. Лох снял сиденье — весел не было — и, ложась на борт, стал выгребать к другому берегу. На этом же, близко у воды, стоял, вскинув голову, негодующий красавец Мавр: измена их превосходительства глубоко задевала гордую душу раба и друга. Кобылка подхорунжего, зябко потряхивая концом повода, трусила вдоль берега. А с холма, будто горох о жестяной противень, ссыпаясь, трещал перестук погони. Миг, еще миг и, роняя на белый песок ошметки пены, кони вынесли на берег обе ватажки. Одни всадники с ходу грузли в воде и тут же поворачивали на сушу: вода катилась тяжело и мощно, другие вздымали лошадей, оглядывая оба берега, третьи, кинув поводья, соскакивали на песочек, падали и стреляли, пристраивая на мушку господ военных... Но вот суденышко ткнулось в противоположный берег. Гикаев и Лох вытащили обласок на сухое место и, оглядываясь, потянули к чаще.
Цвикнула пуля. Лох натужно рассмеялся, глядя на генерала, и тронул фуражку: вот, дескать, отмахнулся от пули. И тут же споткнулся. Мелкие шажки. Волочащийся носок сапога царапнул землю, лицо клонится к коленям. И окаменел, скукожился с открытым, большим, как у рыбы, стонущим ртом. Гикаев увидел белое ухо подхорунжего, одно неправдоподобно белое ухо, какого прежде ни у кого не видел. Псэ, подумал он его же словечком и содрогнулся. Опускаясь на уродливое корневище наполовину сгоревшей ветлы, подхорунжий старался не разгибаться, а когда сел и увидел на животе растекающееся кровавое пятно, взгляд его выразил презрение и любопытство.
Шадра и его друзей министр Пепеляев принял на своей загородной даче. Он вышел к ним, розовый от послеобеденного сна, в демократической русской косоворотке, в сафьяновых сапожках былинного гусляра, и был весьма внимателен. Нет, нет, господа, резолюции верховного наделены той же обязательной силой, что и законы природы. Адмирал меняет перчатки, но мнения его неизменны. Бумаги о помиловании Кафы в сумке фельдъегеря и следуют в Городища. Как, как? Подкрепить решение телеграммой и тем предостеречь трагическую случайность? Ну, что ж, разве что для успокоения милой компании служителей Муз. Да, да, он сделает это сейчас же. Не волнуйтесь, не волнуйтесь!
В комнате пахло подгорелым малиновым вареньем и вином, разлитым на скатерти.
Прощаясь, министр клал руку на сердце и кланялся.
Все это время старый художник сидел в заведении желтоглазого турка за чашечкой кофе, поглядывал на гарцующих турчанок, на двери, в которых то и дело появлялись новые гости, и слушал скрипку гуцула. Возвращения депутации ждала и бутылка шампанского, укутанная в бумажные кружева с ангелочком на синей пробке, — единственная в Омске, как уверял Кирюша. Компания ввалилась с шумом, начались взаимные поздравления, тосты, Шадр тискал Савву, называл Фомой Неверным, махаракой, нелепым, кривым словечком, смысла которого не знал никто, включая самого Шадра, и в довершение ко всему — пальнул в турка из бутылки. Тот благодарно улыбнулся, открывши красный рот и показывая зубы. Веселье клокотало и пьянило всех, кроме Саввы. Старому же художнику представлялись церковь и незнакомец, звучали слова: «Не опьяняйтесь милосердием, маэстро, его не было», и от мысли, что слова эти слышит только один он, тихая грусть обволакивала его душу.
