Читаем Кафа онлайн бесплатно
Глянув на Мышецкого, Глотов сказал, что сэру Джерарду уже за семьдесят. Наружно это мумия Рамзеса II, губы синие, а когда он теряет контроль над своим лицом и рот открывается сам по себе, можно видеть великолепно сделанную челюсть. Паруса его любовной яхты уже упали, грубые прелести не пьянят, и он уединяется с одной леди Гледис Лестрендж, в прошлом придворной дамой, монахиней, содержательницей опиекурильни в Танжере, танцовщицей в тунисском кабаке, историком и поэтессой, и для того лишь, чтобы изучать оккультизм. Они делают это вдвоем. Сэр Джерард уже не в состоянии вкушать от всех плодов, дарованных человеку богом. Но он не изменился и, как прежде, следует золотой истине: «Жизнью пользуется живущий». Где-то у развалин древнего Тингиса, в зыбучих песках, среди пальм он возводит виллу, воплотившую в себе все лучшее, что мог бы предложить мавританский стиль. Роскошь эта очаровательна, удобна, а служит она раньше всего ему самому. Она — его наслаждение, и уж никак не средство удивлять других. Он ставит у себя чудный балет «Харикс из Мемфиса». Народу набирается немало, но вот ставит Джерард этот балет не для них. Для себя. Фрески, навеянные «Книгой мертвых», порфировые колонны с капителями, арфы и свирели, черные парики, настоящие драгоценности в тиарах жрецов — все это делается для него. Жрец спрашивает: «Что такое человечество?» И отвечает: «Одна стадия в развитии бытия. То, что есть — было, что было — будет вновь». И это для него. Это его философия. Сэр Джерард дарит красавицам дорогие и непременно смелые наряды. Но делает это не из соображений кого-то облагодетельствовать. Все проще в подлунном мире: он рассчитывает наблюдать потом и наслаждаться видением, чарами полуголого женского тела. Горят люстры, плывет наяда. Сэр Джерард изучает Египет времен пирамид и фараонов. А для чего? Чтобы тут же публиковать свои маленькие, спорные и всегда сенсационные открытия, упиваться впечатлением, которое эти открытия производят.
— Он жив еще? — спросил Мышецкий.
— Иначе бы я не пригласил вас.
— Я здесь ради него? Тогда, что же: он пожаловал к нам сюда?
— Послал гонца. Впрочем, потерпите, не все сразу.
Глотов стал припоминать, какими были вензеля на чайном и столовом серебре сэра Джерарда, и так как делал это несколько театрально, Мышецкий подумал, что живописания его шефа о богаче из Лондона могут и не отвечать строгой правде.
— Джерард — мой учитель, — сказал Глотов.
И уточнил:
— Учитель жизнеповедения.
— В том числе этого?
Глаза поручика показывали на уникум господина Ххо, на его коллекцию вееров первых красавиц мира.
Они располагались тремя рядами от потолка до карточного столика и на обоях темного бордо выглядели, как фантастические бабочки разной величины — золотые, черные, серые, красные, — которые почему-то построились, как гуси, и держат путь в обетованную страну Любви. Возле каждого была прикреплена фотография дамы редкой красоты, но думать, что именно эта дама подарила господину Ххо этот веер из пластин черного дерева, из лавра, бамбука, с крашеными перьями страуса или без оных, означало бы поверить и в легенду о том, что прокурор Городищ некогда держал в руках ложечку с египетским вензелем сэра Джерарда.
— Нет! — сказал Глотов. — В любви у меня своя тропка.
Теперь они оба глядели на веера.
— У нового Рамзеса, Глебушка, я нахожу то, чего не было у его предшественников. Возьмите, дорогуша, русского купчину. Так сказать, на круг. Что в его обиходе? Икорка, севрюга с хренком, ну, мамзель на содержании. Да баня, тройка шалых, цыганский бубен, постоянное местечко у клироса... И все. Все, все, Глебушка! Ворочает миллионами и видит только миллионы. Новый же Рамзес видит радости. Это талант наслаждаться, наука наслаждения. Наука и дело. Он берет все: и плотские шалости, и вершины духа, и работу, и власть. Власть, штука притягательная, Глеб.
— Вот уж чего не понимаю.
— Ой, зря! Словом, Джерард учит нас совершенно невероятной науке: как тратить миллионы.
— А наживать?
— И наживать... Постойте, дорогой, а почему пусты рюмки?
Оставив гитару на оттоманке, прокурор перешел на сторону поручика. Склонился, обнимая его одной рукой, и, вытянув губы, позвал высоким, кротким аукающим голоском скомороха-пересмешника:
— Глебуш-ка-а! — И очень тихо: — А я нашел клад Шахерезады.
— И пригласили меня, чтобы отдать половину?
— О-о! — выражая восхищение, застонал Глотов и опять не своим, и уже не скоморошьим голосом.
Не снимая руки с плеч поручика, он поднял свободной рукой бутылку, повернул к себе краснолаковой наклейкой с белыми медалями, поморщился, взял другую и стал наполнять рюмку Мышецкого.
— Я хочу видеть ваше лицо, — с угрюмой холодностью в голосе сказал Мышецкий.
Он вдруг подумал, что предмет, ради которого Глотов затеял этот «мальчишник», вот-вот откроется. Только при чем тут клад Шахерезады?
Глотов взял со стола свою рюмку и, стараясь не расплескать вино, пошел к оттоманке.
Сел. И заулыбался.
