Читаем Кафа онлайн бесплатно
— Вот, вот! Сами толкнули девчонку под нож, хорошую девчонку, и теперь готовы кричать караул.
— Спасите ее, Савва Андреич! По словам Пинхасика, Колчак подписывает то, что ему готовит Вологодский[16]. Казнит и милует Вологодский.
— Вот ведь каков! А? — Художник молодо вздернул голову. — Все ясно. Пьер Вологодский милует, а я отделывал с ним трепака и пил на брудершафт. Верная протекция, так сказать. Ну, а что же я должен сделать? Отбить депешку?
— Надо с ним встретиться.
— Поехать к нему? В Омск? Но ведь это не городищенский Порт-Артур: махнул на извозчике через линию — и там.
— Что-что, а поезда наши. И железка, по которой они бегают. Чехи сейчас готовят спецпоезд до Татарки. В приказе сказано: самого экстренного сообщения. Вас мы посадим в служебное купе. А на Татарке к вам выйдет наш товарищ.
— Большевик?
— Может, и большевик.
— А я к той поре уже не Савва Попов, лицо под гримом, фальшивый зачес, сапоги, шаровары из чертовой кожи? Нет? Как, как? Секретна лишь цель поездки? Ну, а что я скажу брату или той же племяннице?
— Что-нибудь придумаете.
— Кривое и подлое? У вас очень независимый вид, молодой человек. Это плохо.
Художник нервно скривился и взял мольберт. Ощутив его в руке, он припомнил, что уже уходил сегодня с этого места и глянул на высокое резное крылечко, по которому поднялась тогда Ксения Владимировна. Она его просила! Боже!
— В первую минуту я подумал, что напишу с вас русского солдата. «Его мало убить, его надо еще и повалить». Этого. Шрам через обе губы, плечи. Ошибся, Саввушка! Я отвергаю ваше предложение.
— Принять ваш отказ не могу. — В голосе Чаныгина прозвучала шутливая нотка. — Не уполномочен.
— Бросьте эти коленца! В разгуле, который вершат теперь люди, я глубоко нейтрален. — Художник с видом отчаяния разглядывал ямки, которые делал тростью на дорожке. — Не красный, не белый. И горжусь этим, как настоящей ценностью, доступной далеко не каждому.
— Это несчастье.
— Любить всех русских — несчастье? А убивать? Я должен лезть в драку и в этот ваш заговор?
— Это не заговор. Пинхасик защищал Кафу на глазах всего города.
— Так и послали бы его!
— Поехать лучше вам.
Его надо еще и повалить, с раздражением подумал художник. Не дамся! Не дамся!
— И кто мне прикажет? — спросил он.
Голос его взвился и стал высоким и страстным.
— Кто, спрашиваю?
— Никто, конечно. Просто вы поймете, что спасти ее, кроме вас, некому.
— Не пойму.
Чаныгин молчал. Он глядел на художника с таким видом, словно вдруг увидел, что перед ним не Савва Попов, а кто-то другой, и вот он силится понять, почему не разглядел этого раньше. Угадывая это его состояние, художник чувствовал, что каждая секунда наступившего молчания делает сказанное им пошлее и омерзительней.
— Вы обложили меня, как загнанного лося, — сказал он, виновато разводя руками. — Флажки и флажки... Все предусмотрено, все расписано. А меня вы спросили? Обидно! Обидно и унизительно. Я не могу с вами, поймите. Я могу только один. Один. Я в одиночку остановил коляску Мышецкого. Затем, тайно ото всех и снова в одиночку, я ломал шапку перед генералом Гикаевым. И все ради Кафы. Но с вами я не могу. Не могу вертеть колесо машины, которую вы, красные, предупредительно соорудили для меня... Посторонитесь, я хочу пройти!
— Я не пущу вас!
— Как любезно! Научитесь внимать словам другого. И еще мужеству переносить отказ с достоинством.
— Такого поезда больше не будет.
— Посторонитесь.
Чаныгин посторонился.
— Только не ставьте точку, — сказал он. — Когда все будет готово, я приду за вами.
— Боже!
На высоком резном крылечке образовалась фигура Ксении Владимировны. Застучали каблучки. Черный стеклярус оттолкнул какую-то странную световую гамму и на какой-то миг напомнил темно-золотого карася, почти квадратного, очень старого и медлительного.
— Я ухожу, — сказал ей навстречу Савва Андреич. — Сожалею и ухожу. Нет, нет, провожать меня не надо.
Идея пойти к старому художнику возникла у подпольщиков в ту ночь, когда провалился побег Кафы. Стало очевидно, что пан Годлевский выходит из игры вместе со сценарием, а восстание невозможно, и не только потому, что вслед за головорезами Аламбекова на Городищи свалилась ударная сотня конно-егерской бригады атамана Красильникова, а из-под Нижнеудинска прибыл еще один эшелон чехов. Сиббюро ЦК большевиков разъяснило городищенцам, что Москва по-прежнему ориентирует подпольные организации не на восстания в городах, а на военную помощь городов деревне. Главной задачей стала партизанская война. Две надежды рушились, две оставались: Савва Попов и отчаянный ночной налет на тюрьму.
Теперь же, с отказом художника, терпела неудачу и еще одна, третья возможность спасти Кафу.
Но так ли?
Чаныгин ставил на дворе самовар. Когда тот засипел гундосым комариным голосом, снял трубу, потом крышку, погрузил в воду несколько куриных яичек в полотенце и, вернув на место трубу и крышку, пошел под навес за калачами.
