Читаем Кафа онлайн бесплатно

Степанов невесело рассмеялся.

— На рукаве у меня кости и череп, но поверьте, милейший, я воистину святее папы римского. Я не воюю. Воюют те, кого я набираю. Я ведь всего лишь начальник штаба пополнения.

Умолкнув, он потянул на себя одеяло, и голос его стал глуше.

— Мало вешал. Мало.

Художник похолодел.

Бежать, бежать, бежать! — принялась выстукивать под вагоном гулкая железная тележка, и он перекрестил себя широко и истово.

Брезжило.

Пульман катился в тумане, как в молоке. И было странно, что это поезд, а не пароход и что нет баюкающего пароходного шума, столь же отрадного и поэтического, как шум опавших осенних листьев под ногами.

Пора!

Фибровый саквояж уже был в руке, и теперь оставалось лишь бесшумно открыть дверь. Но от волнения он действовал неосторожно, и что-то звякнуло. Тонко и звонко, будто какая-то птица ударила клювом по листу жести.

— Клозет справа по ходу, — объяснил, просыпаясь, Степанов и, потянувшись, снова закрыл глаза.

Поезд умерил бег и остановился. Художник торопливо прошел по коридору и, только спустившись на влажную черную землю, вдруг понял, что оставил в вагоне трость.

А, черт с ней, подумал он, застегивая на пальто пуговицы, и пощурился на расплывшиеся в тумане освещенные окна разъезда.

В двух шагах от него курили верзила и подхорунжий.

— А, господин художник! — Подхорунжий на польский манер поднес к козырьку два пальца и разулыбался, как мог. — Прогуляться? Никак нет? А, чемоданчик. Но вот осведомлен ли об этом господин войсковой старшина?

Ласковое лицо стало напряженно враждебным, губы исчезли.

— Вы полагаете, я не волен распорядиться собою, как хочу? — Удивление и гнев делали Савву Андреича похожим на рассерженного Нептуна.

— Случай чего, ухватишь его за фалды, — кинул подхорунжий верзиле и, придержав клинок у бедра, занес сияющий сапог на подножку.

Но в тот же миг поезд тронулся и стал с места набирать скорость, будто вдруг заспешил по какой-то особой надобности. Верзила кинул растерянный взгляд на художника, потом на хвост и неловко запрыгнул на подножку.

Из бани перла распаренная розоволицая мастеровщина. Пахло паром и вениками, наяривала гармонь, и кто-то уже бил, молотил на крепкой глинистой поляне выходку-отчаюгу:

У гармониста была деревянная нога. Лежа щекой на гармони, он глядел на свою деревянную ногу, потом на сидевшего подле Савву Андреича и, показывая счастливыми глазами на маленькие ножки, деловито выбивающие лихое звонкое просо, начинал пристукивать целой ногой и подпевать, настолько тихо, что слышать его мог только один Савва Андреич:

Но маленькие ножки каким-то чудом слышали то, что слышал один Савва Андреич, и, подступив к гармонисту вплотную, переходили на шутливо-сварливый перестук, и тогда весь люд, ахая и пританцовывая, вторил им внятно и тоже тихо, бережно, чтобы не заглушить цокающие подковки:

Саввой Андреичем владело предательское чувство умиления. Он прятал от других растроганное, искаженное гримасой, плачущее лицо и почему-то думал о войне, о долготерпеливом, неистребимом, разудалом, бесшабашном умельце — россиянине и так же, как гармонист, глядел на деревянную ногу и звонкие подковки.

И вдруг понял: опоздал.

Опоздал в Омск.

Смертная казнь уже подписана.

Письмо Таисии, наконец-то полученное Кафой, начиналось длинным обращением и, как все, что она писала, было чуточку книжным.