Читаем Кафа онлайн бесплатно

Глотов искоса глянул на заморскую бумагу. В этом его взгляде, косящем и немигающем, мерцала тоненькая синяя льдинка, а в положении головы, в том, как он сидел, не двигаясь, не меняя позы, угадывалось что-то затаенное и восточное: торжество, тихое торжество владыки. Придвигая к ней бумагу, он продолжал глядеть мимо нее, а полусмеженные его ресницы продолжали по-прежнему держать остро мерцавшую тоненькую синюю льдинку. Это договор, сказал он, на устройство выставок в трех городах Соединенных Штатов: Нью-Йорке, Филадельфии и Вашингтоне. В этот момент Кафа неправоспособна и недееспособна, и потому соглашение о вернисаже наряду с мистером Крейцем, искусствоведческий гений которого парит над всем миром, скрепил своей подписью и он, полковник Глотов. Усилиями поклонников Кафы собрана богатая коллекция ее произведений, включая портрет-шарж покойного господина Гикаева, о котором мистер Крейц говорит со слезами умиления в глазах.

— Главное событие ожидает вас там... — Он поднял руку и потыкал большим пальцем за спину, — за океаном.

— Сон сивой кобылы, — протянула Кафа.

— Что ж тут невероятного? Чужая страна? Денег не набраться?

— Ну, деньги — дело наживное. Мародерство вам с руки, мои картины вы уже заграчили (Глотов поморщился). Остается заскочить на минутку в божий скит с шашкой. Тут просто. Но вот как бедным мышкам привязать коту колокольчик...

— Прочтите, наконец, договор! — сказал Глотов. — Надеюсь, он убедит вас, что мы с вами далеко не мышки.

Она кончиками пальцев подняла договор с черного сукна и, сделав губы трубочкой, восхищенно фыркнула:

— Золото! Умм, как я люблю золото! Только одно, прокурор: где мы позычим океан? — Она сузила глаза и щелчком ударила в какое-то место в договоре. — Заверяю вас, в Городищах такого нет. Да, я вас так и не спросила, а чья теперь макушка в гарнизоне?

Глотов рассмеялся. Морщинки на его челе, крупнея, наползали на серебряную щетку шевелюры, подбородок дрогнул.

— Теперь, хочется верить, все станет на свое место, — сказал он. — Макушка моя. Паровозы бегут по моей воле.

Он подумал и сказал, что до Владивостока путь Кафы (при ее согласии, разумеется) будет не очень долговременным, но... но в арестантском вагоне. Другого варианта, к сожалению, он пока не видит. Относительный комфорт: книги, кисти, краски, хороший стол. От Владивостока — океанское судно, свобода и уже не относительный, а полный комфорт в очень скромном, платоническом обществе ее покорного слуги. Кухня богатого путешественника, роскошная сервировка, серебро, вина всех континентов, музыка, кино, танцы, каюта-люкс, беседы об искусстве, новые и новые знакомства, интервью...

— Я сбегу от вас, — сказала Кафа.

— Имеет ли смысл?

После трагедии, сказал он, которую она пережила, океан переполнит ее радостью жизни. Она — художник. То, что было с нею и что ей грозило (он избегал называть смерть смертью), уступит место взрыву самого оптимистического чувства. Она упьется жизнью в мире, который если и не покорит ее, то уж непременно захватит, увлечет, опьянит новизной, наполнит жаждой творить новую красоту, станет предметом ее дум, размышлений, сюжетов.

— Нельзя браковать блюдо, пока оно не отведано.

Без афоризмов Глотов не может.

— Сбегу, — сказала Кафа с улыбкой. — Видите, какая я ненадежная компаньонка. Ехать с вами не хочу, а вот удрать уже настроилась.

Она помолчала, рассеянно поигрывая гуммилаковой печатью на шелковых тесемочках.

— Да и вас жалко. — Добавила. — Рраз и — вы уже не прокурор. Как много вы теряете.

— Я теряю, Россия получает.

— Это ради России?

— Разумеется. Отправляя вас дорогой Колумба, Россия сохраняет своего лучшего художника.

— Лучшего? Кто это сказал?

— Мышецкий. Раньше других поручик Мышецкий.

— В таком случае он мало что смыслит в живописи.

Кафа напоминала мальчишку, который через осколок стекла от бутылки увидел вдруг, что мир выглядит по-другому. Сцепив пальцы, она забросила руки за колено, подвинулась на стуле и теперь глядела на Глотова снизу вверх. Монголинка в ее лице и глазах ждала и усмехалась.

— Того же мнения и Крейц, — сказал Глотов. — Крейц и его свита художников и экспертов.

— Э, торгаши!

— Наконец, Савва Попов.

— Старичок уже. Потому, наверно.

— Тут вы не правы, — возразил Глотов. — Это не старичок. Он не перестает удивляться миру и людям. Напомню его призыв: назад, к простым вкусам древних эпох и поколений. К правде вкусов. К незамутненному восхищению ребенка. И сам он ребенок. А в ваших произведениях видит то, чего не показал сам. Знаете, что он говорит? Вы вернулись назад, чтобы глотнуть из чистого родника, и тут же ушли вперед на целое столетие.

— Пришла и ушла. Не то, Глотов! Я всегда тут. Я тутошная.