Читаем Кафа онлайн бесплатно

— Крах. Для Колчака только крах. Труба. Положи мне еще кусочек.

Чайная ложечка добавила в стакан гостя кусочек сахара.

— Ты, разумеется, отметил, — продолжал гость, — что в оперативных сообщениях ставки появилась новая рубрика — положение на внутреннем театре.

— Этот театр был всегда. Десятки деревень никогда не были нашими.

— Но и никогда не было нужды признавать это. И тем более осведомлять о делах этого фронта всю армию.

— Ерунда! — повеселел Гикаев. — Это ерунда.

— Я не кончил, Жорж. Внутренний фронт нельзя замолчать по той причине, что он стал важнее внешнего. Ты вот представь, братушка. Под Нижнеудинском красная публика настолько расшалилась, что играючи снесла километр шпал и рельсов. Чуешь? Кстати, с участием твоих землячков, городищенских железнодорожников.

Поджидая брата, гость принял ванну, тщательно выбрился и теперь, посвежевший, надушенный, со следами мокрой расчески в шевелюре, напоминал снявшего грим актера, который все еще живет волнениями сцены. Позванивая ложечкой в стакане, он говорил устало и, казалось бы, небрежно, но каждое слово ложилось, как зернышко, отдельно от других, убежденное, весомое, а порой, и злое. И эта манера выделять и доносить мысль небрежностью тона, паузой, приливом взволнованного, очень натурального, а по сути имитируемого чувства усиливала его похожесть на актера, только что снявшего грим. В партии эсеров это был признанный боевой конь, полемист, владевший магнетическим даром восхищать и увлекать не только созвучно мыслящие натуры. В восемнадцатом году в Яссах, в свите подполковника Краковецкого, главного комиссара белой Сибири, что прибыл на германскую позицию за сибирскими стрелками для бело-зеленых областнических формирований, он произносил речи в блиндажах, на построениях для молебнов и делал это с такой силой внушения, что солдаты «писались» в новое войско очертя голову, и только через неделю, две били отбой, ломали шапки перед самим Краковецким, чтобы взять слово обратно.

— Правда наших невзгод заключена в том, — продолжал он, отпивая глоток и, будто после причастия, трогая губы аккуратно сложенным носовым платком, — заключена в том, что один из вождей армии, блистательный генерал Гайда, смещен верховным с поста командарма. Тюк и — нету. И вот сейчас, возможно, в эту минуту он кует заговор против обидчика. Американцы и эсеры на его стороне. Все они слетелись во Владивостоке и начиняют гроссбомбу, чтобы швырнуть под тележку адмирала.

— Ты едешь туда? — неожиданно спросил Гикаев.

— Куда я еду, ты знаешь, — с суровой ноткой в голосе ответил гость и полез ложечкой в вазу с вареньем. — Кстати, что это за варенье? Байкальская черничка? Эх, жизнь, жизнь! Как тут не вспомнить каникулы после третьего курса...

Гикаев долго глядел в стакан, будто в глубокий колодец, где что-то происходило, наконец, оторвался и спросил, кивая на лежавшую перед ним газету:

— Ты что-нибудь знаешь о Челябинске? Такая крепость, и вдруг как собака слизала.

— Плохо считали. В этом промашка. И ставка, и Хижняк, и Каппель судили по-детски: в войсках врага штыков и сабель столько-то, у нас больше, все в порядке. А когда бой за этот самый Челябинск достиг апогея и чаша весов уже склонялась к нашей победе, по белым полкам ударил смерч. Шеститысячное войско рабочих. Несчитанное. Чудом возникшее из ничего. И Бобик сдох. Прости мне это невольное кощунство, Жорж. Но сознание, что мы деремся вслепую и видим перед собой лишь одну армию, а их всегда две — явная и тайная, — делает меня издерганной барышней. Их всегда две! Две! И это самое страшное!

Гикаев поднял палец и громко рассмеялся:

— О, теперь я знаю, где вчера оставил галоши!

Гость вздрогнул и медленно опустил стакан на блюдце: он не помнил, чтобы брат смеялся когда-нибудь так громко.

— Что с тобой, Жорж?

— Ничего особенного... Не слыхал анекдота? Раввин в синагоге распекает прихожан за грехи. Дескать, как не стыдно, ходите по бардакам и прочее. И тогда самый богопослушный и кроткий поднимает палец к потолку: «О, теперь я знаю, где вчера оставил галоши!» Я тоже кое-что вспомнил, когда ты костерил нашего брата. Я сосчитаю, пожалуй, своих рабочих...

— Что ты задумал?

— Считать их в земле. В тюрьме. На телеграфных столбах... Повальная экзекуция, если тебе любезно это туманное словечко. Побоище. Кровь и песок.

— Не сходи с ума. Побоище обернется трагедией. Станут поезда. Пробка! Гангрена! И если тебя не шлепнут свои же, это сделают большевики. Ты навяжешь им восстание, и они разнесут станцию в щепки. Куда бежать тогда? В таежные дебри? На рогатину?

— Горит лес, — сказал вдруг Гикаев и, громыхнув сапогами, пошел к окну.

От окна обернулся.

— Поди сюда, Вадька! — пригласил рукой. — Страшная картина!

Поднимаясь над столом, гость увидел жену брата, стремительно вошедшую в гостиную.