Читаем Кафа онлайн бесплатно
«Что вы свергаете, мадам? — спросил я Батышеву. — Прокурора, прокуратуру или то и другое? Понимаю, все старое. Чем же в данном случае не угоден я новой власти?» — По-видимому, слова эти я произнес с издевкой. — «Образом мысли, — ответила она. — Сомнительно, чтобы вы могли по-настоящему понять человека труда». — «Конечно, мадам. Я сын профессора и внук настоятеля монастыря. Но ведь там, дальше, в глубине моего рода, были и пахари, и воины. Потом, мой дед и мой отец были людьми глубоко верующими». — «Что это значит?» — «То, что и я мог бы отдаться какой-то бескорыстной идее». — «Вы разделяете большевизм?» — «Нисколько, мадам! Нет, нет!..»
Отвечая на ультиматум, я потребовал суточный срок на консультацию с подлежащими органами и подготовку официального ответа. О. К. Батышева заявила, поскольку подлежащих органов уже нет и консультироваться не с кем, официальный ответ должен быть представлен к девяти утра.
Я наблюдал ее в трех ипостасях, и она всякий раз являла собой стихию — что-то слепое, безбоязненное, дикое и древнее. Комиссарша? Что вы, мужик! Такой же косматобородый, возгордившийся, как и те два, что приходили с нею. Выслушивая ее ультиматумы, я видел перед собой варвара-опустошителя, которого справедливое чувство возмездия призвало к расправе над помещиком, но захлестнувшая стихия опьянила и ослепила. Поджигая хоромы бар, подобный опустошитель сбивает рамы с шедевров Коро и Делакруа, чтобы из холста, покупаемого за миллионы, сшить мешок для хранения овса или гнилой картошки. Стихией была она перед судьями, стихией рисовалась и сейчас, в своем третьем явлении, в образе художника-возмутителя, который, прорвавшись через заломы и завалы школ, мод, ущербных рахитичных вкусов имитаторов и угодников, встает над миром и веком, как новая страничка в искусстве. Идет силища, не ведающая уёму, и это не богиня и не предтеча, это все тот же варвар.
Свой официальный ответ я отправил с нарочным и через него же получил предписание совета явиться в бывший губернаторский дом за указаниями. Я тотчас же позвонил секретарю совета, сказав, что готов принять у себя в камере любое лицо, уполномоченное председателем исполкома, а если это окажется необходимым, то и самого председателя в приемные часы, объявленные в «Губернских ведомостях». Сам же явиться в совет отказываюсь.
Теперь все эти жесты независимости и благородного негодования выглядят смешно и глупо. Глотов сказал бы — это было бряцанье картонным мечом.
На следующий день — по чистому совпадению в мои приемные часы — в камеру вторично прибыла О. К. Батышева, на этот раз во главе полуроты красногвардейцев. Уступая насилию, я сдал дела, архивы, имущество...
Как это было? Да... «У вас нет законов, — заметил я, передавая футляр с гербовой печатью и ключи от сейфа. — Как же вы собираетесь творить правосудие без законов?» — «Пока, — она выделила это слово, — пока по старым законам России. Есть декрет Ленина. Словом, мы принимаем то, что не противоречит идеям революции». — «Какой?» — «Настоящей. Пролетарской, сказать точнее». — «Ну, а как быть с цыганом, которого сейчас судят за убийство любовницы?» — «Пусть судят. Убийц, я думаю, не прощают и наши враги».
Перед тем, как уйти из помещения участка, я зашел в зал суда. Здесь чины магистрата и прокуратуры упаковывали архивы и ценности. Потребовав внимания, я произнес краткую речь.
Помню, вижу, благодарю тех, что стояли тогда, понурив головы, не младшие перед старшими, а паства перед пастырем. Таких прочувствованных и таких точных слов прежде под этими сводами я, кажется, не произносил. Вот она, последняя минута, говорил я, и мой приказ: каждый поступает по чувству долга и совести. У нас отнято дело, но отнять у нас долг перед Россией невозможно.
Прощайте и до новой встречи, друзья!
