Читаем Кафа онлайн бесплатно
Теплый августовский день разгорался. По соседству у монопольки слышались оживленные голоса: ломовики снимали с подвод ящики с водкой. По улице мела метла, на мосточке за воротами постукивали каблуки: мальчишки играли в зоску[17]. Перекрывая все эти однообразные, негромкие, очень обыденные и мирные звуки, затарахтела телега, потом заиграла гармонь, должно быть на телеге, и голос вывел слова:
Выражая глубокое и покойное раздумье, голос плыл на басовом гуденье инструмента. Гуденье было такое же глубокое и живое, как голос, и Чаныгин подумал, что все это он когда-то слышал, и на душу пролилось что-то теплое и отрадное. Гармонь и голос стихали, отодвигаясь к монопольке, смешиваясь с голосами ломовиков, и наконец стали совсем неразличимы.
— Дядь Степа, а дядь Степа! — позвал кто-то с улицы. — К вам тут дяинька.
Чаныгин шел к дому с самоваром и калачами, нанизанными на одну руку.
— Тебя спрашивают.
В подворотне на месте вынутой доски метнулся соломенный вихор Гераськи,соседского мальчугана.
— Пусть толкнет калитку. Не заперта, — ответил Чаныгин и поставил самовар на крылечко.
Во двор вошел горбоносый цыган, изящный, тонкий в талии, с гармошкой на заплечном ремне. С темного лица поблескивали зубы и очки в железной оправе. Спросил, раздвигая губы в простодушной улыбке:
— Гостей принимаешь?
— Калачи на руке, значит, принимаю. — Чаныгин кивнул на крылечко. — Шагай передом... так... а теперь направо.
В кухне с чистыми ситцевыми занавесками над полатями, с лесенкой, с выскобленными ножом, еще не просохшими полами гость потянул с плеча всхлипнувшую гармонь.
Снял очки. Спросил:
— Так и не узнал, похоже?
— Стоп, стоп...
Чаныгин торопливо приткнул самовар на залавок, руки его неуверенно полезли в стороны, открывая могучие объятия.
— А ну-ка еще словечко!.. Гришка? Крещеные болтают, кончили его... Чертушка! — Он с полного замаха хватил гостя под ребро, потом с другой стороны. — Живой!
И опять — с полного замаха.
— Живой! Кепчонка на нем... с австрияка, что ли. Очки. Обулся в бороду. Да от тебя, варнака, родимая маманя откажется.
— Да оставь! Ты! Ломыга урманный![18]
Григорий пятился, прикрывая бока локтями, смеялся как от щекотки. В чернущей его бороде сияла белая подковка зубов.
— Калачи бы хоть пожалел. Все ведь на полу. Слышь?
Через две-три минуты они сидели в горенке за бело-розовой клеенкой с полустертыми от времени, чинно бредущими петухами и цаплями. Уже примолкший медный самовар, начищенный до сияния кирпичной толочкой, которую на этот случай забирают здесь в мокрую рыхлую тряпицу, выглядел празднично, сверкал на солнце орденами, да и то, что окружало его в туесках и тарелках, говорило о празднике, которого, правда, в святцах пока не было.
— Тут Федька Портнягин был, — сказал Чаныгин, обрезая с мосла медвежатину и круто подсаливая из деревянной солонки.
— Чего это он?
— В Иркутск метил. А вообще-то предупредить завернул. Сюда, в мои хоромы... — Чаныгин постучал по столу колодкой ножа, — некая сволочь имеет явку. Бумаги чистенькие, а за голяшкой нож.
— Да! — встрепенулся Григорий. — У меня тоже явка к тебе.
— Ты наш. Бумажку не потребуем.
Григорий будто не слышал.
Он потянулся к стоявшей на стуле гармошке, снял ажурную дощечку, сцарапал в углу коробки хлебный мякиш и вынул из щелки-окопчика скрученную жгутиком шелковку.
— Парфен-то дома? — спросил он, передавая шелковку Чаныгину.
— Топает. — Чаныгин нацепил очки. — Кто подписал тут? Бердникова?
— Бердникова уже в Черемхово.
— Бери, — вернул Чаныгин шелковку. — Так-то вот. Ждем. А гвардия у нас почти вся в сборе. Иван Вдовин, Грачев, Вострокнутов, братаны Терентьевы... Данилка вырос. Такой стал орлище! Помнишь его? Ну, ну, Цыганок, дяди Митяя внучонок.
Чаныгин перевернул кружку донышком вверх, привычно мазнул глазами по скорбным ликам над божничкой.
— Что замолчал? — спросил гость.
Григорий поднялся, обошел Чаныгина со спины, навис над ним, обнимая за плечи.
— Не слышу главного, Степан. Говори напрямую, не щади.
— Худо, Гриша. Что она под расстрелом, слышал, конечно? Восемь дён уже. Восемь.
— Выручать пробовали?
— Было. Секундами не сошлись. Тюрьму обвели вокруг пальца. Кафа — у переезда в машине, мы — рядышком. — Чаныгин вздохнул. — Пронюхал кто-то. Быстренько подняли казачишек. А тех, что саранчи: небо закрыли. Т-тюк и — осечка.
— Ну, а как дальше?
— Набег на тюрьму.
— Власть брать надо, Степан.
— Знаю эти слова. Сам говорил.
— Их мало, нас больше. Арифметика простая.
— Простая, — подтвердил Чаныгин, передвигая по клеенке к месту, которое оставил Григорий, обрезанную наполовину гильзу снаряда с табачным крошевом. — Простая, да не простая. Вчера на путях было семь эшелонов. А вот сходи, глянь, сколько сегодня. Все шестнадцать путей забиты... И каждый казачина, заметь, в черной папахе. У такого ни Христа, ни креста, ни отца с матерью.
— А может, и за нас какие? Теперь-то и под черной папахой красный ветер не в диковинку.
— Нарядно что-то говоришь, Григорий.
