Читаем Кафа онлайн бесплатно
Представить задуманный холст, который, казалось, уже приобретал предметное выражение, он не мог. Все было другим, и только паровоз кричал еще с насыпи. Уходил в метельное небо, одевался большим лохматым одеялом и кричал. А тащил он теперь за собой не гусара в освещенном зеркальном окне, а буро-красные теплушки с солдатами, платформы с пушками, углярки с углем. На место книжного видения вставала жизнь.
Почти каждый день приходил Пинхасик. Было слышно, как он гремел в сенцах и с обстоятельностью старого педанта долго вытирал ноги о травяной коврик.
— Все лежит, все лежит, — говорил он, входя, и с улыбкой тянул руку больному.
Потом садился у распахнутого окна, затемненного душной тенистой черемухой с бледными листьями, и, продолжая улыбаться, вытирал платком пергаментный череп.
— Думаешь, я верю, что тебя придавила болячка? Симулянт! Авантюрист! Ты когда-нибудь видел свои плечи? У тебя плечи Самсона и румянец во всю щеку. Идиот!
Художник молчал.
— Ну ладно, ладно, — говорил он наконец. — Может, скажешь, что нового?
— Бежим от красных быстрее лани, — вот главная новость... Утверждаем, разумеется, обратное. Но даже в стихах — мотив отступления и смерти... «Белый мальчик умер на дороге, я ль поставил гроб его на дроги?» Впрочем, гроб и телега — это уже роскошь. Белые мальчики удовлетворяются одной дорогой — лежат под звездами.
Савва Андреич поджимал ноги, садился и, сняв со стены овальное зеркальце с костяной ручкой, принимался разглядывать и оглаживать придвинувшуюся к глазам седую крепкую пущу.
— Румянец во всю щеку! — Обращенное к присяжному поверенному лицо художника выражало слабую улыбку. — Ты не очень бы удивился, Евген, увидев холст Саввы Попова определенно политического направления. Заматерелая тенденция!
— Я бы ущипнул себя за нос. — Глаза Пинхасика становились круглыми. — Я и сейчас готов ущипнуть себя за нос. Тристан и Изольда!
— Какая чепуха!
— Так восклицал один милый чудак, мой школьный учитель, когда Евгешка Пинхасик или другой резвый мальчуган нес околесицу. До сих пор ты стоял меж белыми и красными и молился за обоих. Что же теперь? К чему ты намерен призывать своими холстами? К этой молитве? И ты думаешь, кто-нибудь поймет тебя?
Поймет ли кто-нибудь старого художника? Можно ли его понять, если сам он не понял себя, если он напряженно бредет по кругу, уходит и возвращается туда, откуда ушел, строит добрые миры, истину, города, утопию и тут же разрушает их.
Пинхасик прощался, стучал калиткой, смятения же оставались.
Чем же страшит его неостановимое нашествие красных? Кровью на улицах, которую он увидит? Русской кровью? Только русской, одной только русской? Или возмездием? Нет, возмездие ему не грозит. Да и отнять у него нечего. Жизнь? Жизнь дорога молодому. У молодого берут жизнь, у старого — старость и недуги. Боится он другого: правды, слов, вопросов. Вы действительно Савва Попов, спросят его почтительно, с удивлением? Что случилось с вами? Ведь то, что вы делали в пятом году для «Адской почты», было исполнено яда и света. Яда для деспотии, света для низов народа. Десять аршин на восемь! Полотно-колосс! Вы создали его в семнадцатом, на крутизне переворота, в бешеные мгновения одной мартовской недели. И Русь ахнула, впервые увидев себя, свои крылья во всей широте могучего размаха. Если бы сейчас вы отважились выставить этот холст на публику, тупая и шалая опричнина генерала Гикаева искромсала бы шашками и творца, и творение. С кем вы, Савва? С Россией? С какой тогда?
В тот ранний час Савва Андреич впервые после болезни вышел из дому. В одной руке трость, в другой обтянутый коленкором ящичек складного мольберта. Спустился в ложок и задами — в дремотно тихий Кривой переулок. На этом месте переулок гнет колесо, высовывая на излуку богатый дом теперь уже покойного архиерея Амвросия. В кипении деревянных кружев, мелких и пышных, стоят большие окна цельного стекла без переплетов, над гордым шеломом шпиль черного лака, на шпиле медлительные крылья взлетающего аиста. Опустившись на скамейку, что стояла на противоположной стороне улицы, Савва Андреич установил мольберт на треногу.
Зачем он пришел сюда? Писать свои стенания, свою Россию раздора и пагубы? Два пламени, красное и белое?
Нет, к этому он не готов.
Под карандашом качнул крыльями и замер на бумаге носатый аист. Вскипел, завился веселый русский узор.
— Посмотреть можно? — спросил кто-то за спиной.
Художник устало прикрыл веки: в храм, в тишину разговора с богом врывался варвар на грохочущей длиннохвостой лошади.
Но у варвара почему-то был нежный грудной голос, тотчас же выразивший удивление:
— Дом? Просто дом?
Голос за спиной показался очень знакомым. Он обернулся. Во взгляде его проглянула надежда и что-то от страха перед возможной ошибкой. Нет, этой дамы, немолодой, белокурой, с темными синими глазами, он никогда не видел. И все-таки спросил полушутливо:
— Вас, конечно, зовут Юнной?
— Нет. Я Ксения. Ксения Владимировна.
