Читаем Кафа онлайн бесплатно

На рисунке, который она видит в руках Мышецкого, черная зимняя вода и белый бережок, приваленный воздушно и ровно периной снега, падающего, по-видимому, при полном безветрии. Первый снег. Тема едва ли не самая поэтическая и самая тривиальная в искусстве. На бережке белая снеговая баба и белые же, еще более белые, чем все, что видит глаз, следы ребятишек — они присыпаны самым молодым снегом, тем снегом, который пахнет даже с холстов и рисунков.

— Это рождество, — убежденно говорит Варвара Алексевна. — Рождество и милое, милое детство. Ты знаешь, Глеб? И утро. Чудно-то как: чернущий фаберовский карандаш, а снег чуточку синий и чуточку розовый. А кто сотворил это?

— Некий большевик. Гений в красных галифе, — отвечает Глотов за Мышецкого и тянется через стол к рюмке.

После отъезда Мышецких Глотов прикрывает окно и направляется в общий, или, по-другому, плебейский салон заведения. Спускаясь по лестнице, он останавливается в замешательстве. Экстравагантная девчонка, та самая, с магнетическими ножками, замерла на столе. На ней английская шинель до пят без пуговиц и русские погоны прапорщика. Из-под галунного погона — белая бумажная роза.

Дирижерская палочка постучала о пюпитр.

Еще миг, и, покорная смычку, девчонка выскользнет из шинели, чтобы изогнуться, подбочениться, озорно прищелкнуть пальцами. Бисерная ее шкурка висит на шашке господина Рамю, воткнутой где-то посередине деревянной дороги, образованной из столов, уставленных впритык друг к другу, и потому легко понять, как она будет одета.

Это уж слишком, думает Глотов. Ночь Вакха под покровительством господина военного прокурора.

И так как в дверях офицерского клуба — совсем некстати — возникает поджарая фигура чопорного французского полковника с крашеными усами, придиры, службиста и педанта, решение остановить «представление» рождается мгновенно.

— Господа офицеры!

Глотов требует внимания.

Но дирижерская палочка уже взреяла.

Ударила музыка.

Девчонка выпорхнула из шинели и, ничем не стесняемая — ни предрассудками, ни предметами туалета, отчаянно вскинула над собой щелкающие пальцы.

— Господа офицеры! — повторяет Глотов, но это уже покушение с негодными средствами.

— Не терзайте себя борьбой со стихией, — слышит он голос приближающегося к лестнице французского полковника. — Здравствуйте, здравствуйте!

Француз стягивает с правой руки надушенную перчатку.

— С удовольствием свидетельствую перед вами полное свое почтение. Я в курсе. Ваше предупредительное решение относительно Кычака говорит о многом.

Чуть церемонно тянутся для пожатия манерно сомкнутые, вялые пальцы.

Половина четвертого.

В заведении «Под золотым орлом» царствуют тишина и мрак.

Оставив кабинет, господин военный прокурор появляется в гардеробной с белой бумажной розой в петлице. Отставной канонир угнездился в средневековом бутафорском кресле и, как всегда в часы полного безделья, вяжет чулок.

— Бери, Никанор! — говорит Глотов, протягивая вместо ключа две денежные бумажки.

— Премного благодарствую, господин полковник...

Поднимаясь, канонир тукнул деревянной ногой и легким заученным движением сует бумажки под клеенку.

— А хто ж там еще? Энта? — Канонир целит глазами на белую бумажную розу. — Значит, не будить? Сама подниметси?

Не отвечая, Глотов с улыбкой кладет на клеенку еще две бумажки.

На следующий день Мышецкий был на параде, молебне и рауте. Домой он вернулся в заметном подпитии и, не заходя к Вареньке, прошел к себе в кабинет, выкурил папиросу и стал подклеивать в дневник телеграммы, частью не первой свежести, так как телеграмм было много, а времени мало и на страницах дневника они поселялись с опозданием. Снабженные коротенькими заголовками, они звучали сейчас, как перепев одной и той же восторженной реляции. Если же говорить честно, это уже был день вчерашний.

Верховный правитель и его Совет министров. Декларация:

Генерал Деникин, главнокомандующий вооруженными силами на юге России. Приказ: