Читаем Жиль онлайн бесплатно
— Если бы ты был ее любовником, она, возможно, уже не вернулась бы больше в свою лабораторию... Но это вряд ли бы что-нибудь изменило. Самая женственная из женщин всегда остается замечательным проводником предрассудков, привитых ей воспитанием. Самая легкомысленная еврейка швырнет вам в лицо Биржу и Сорбонну — точь-в-точь как американка... Все это и есть современный мир, ужасающе замкнутый на самом себе.
— Ну и как же мне быть?
— Женись! Это тебя многому научит. Перед тобой открывается возможность быстро и глубоко оценить свои реальные отношения с современным миром. Только не медли... В конце концов, ты мне ведь не сын, не брат и не друг; быть может, ты прекраснейшим образом приспособишься к этому миру.
— Вполне возможно.
Они медленно поднимались к дому, и Жиль со страхом думал о том, что на него сейчас снова обрушится невыносимая затхлость карантановского жилища.
— Мне совершенно необходимо, — воскликнул он, — найти общий язык со своей эпохой!
— Есть настоящее и есть будущее. Нигде не сказано, что Мириам Фальканбер — представительница будущего.
Они оба устали и заговорили о другом.
Завтрак оказался обильным, слишком обильным. Сначала все шло очень хорошо. Жиль опять заговорил о войне, Карантан рассказал о Канаде. Оба многое повидали и пережили. Люди, которые делали дело, не расположены пререкаться друг с другом.
— Ты можешь меня представить в роли пропагандиста? Знаешь, что я сказал этим честным канадцам? Еще не перевелись, сказал я, живые существа из плоти и крови, которые созданы не только для книг и газет. От имени этих французов я к вам и приехал, чтобы призвать... А вообще-то, знаешь, довольно странно видеть перед собою французов, над которыми не прошел ни тысяча семьсот восемьдесят девятый год, ни восемнадцатый век, ни, в конечном счете, семнадцатый, ни даже Возрождение и Реформация. Это француз еще совершенно сырой, свеженький, необработанный.
— Да, но они американизировались.
— Да, конечно, они уже начинают... Я говорил им о здешних крестьянах, которых сотнями и тысячами убивают на фронте. Я им сказал: "Вы потомки этих крестьян, вы не можете допустить, чтобы вырвали ваши корни". Все очень просто. О войне за какие-то права вопрос не стоял.
— Ты, оказывается, ловкий пропагандист.
— Уж так получилось. Никто ведь нарочно не командировал меня именно туда.
Входила и выходила служанка. Жиль понемногу опять раздражался. Он слушал все эти нападки на современную жизнь, вспоминал, какая великолепная, остроумная, разнообразная критика по тому же адресу звучала за этим столом и раньше. Но все же, какое полное неприятие всего существующего ныне, какая ужасная, хотя и добровольная ссылка. Нет, он, Жиль, хочет войти в этот мир, хочет попробовать его на вкус. А там будет видно.
Его совсем сбило с толку, что Карантан одобрил его планы женитьбы. Что бы это могло означать? Не было ли здесь своего рода кокетства со стороны опекуна? Не двигала ли Карантаном забота о том, чтобы опровергнуть представления Жиля о нормальных реакциях старшего поколения? Или за этим скрывалось тайной осуждение, глубоко запрятанное презрение, которое проявляет себя в пустых словесах? Все его глубокомысленные речи о еврейском вопросе оказались на поверку всего лишь парфянской стрелой.
По мере то как Жиль пил, им все больше овладевала стихия цинизма. Он уже был по горло сыт бесконечными увертками и уловками окружавших его людей. Мириам, Рют, Карантан с ласковым коварством загоняли его все глубже в трясину его собственного лицемерия.
Старику хотелось потолковать о религиях. Он говорил о книге, которую он сейчас готовил — которую наверняка никогда не закончит, — говорил о своей переписке с крупным английским ученым. Был ли Карантан неудачником? Что такое вообще неудачник? Не был ли опекун одним из последних представителей того древнего и в высшей степени благородного племени честных людей, для которых мысль — это вся их жизнь и которые не ограничивают эту мысль одними лишь книжками. Жизнь Карантана была молитвой, торжественной речью. Разве великие немые монахи были духовно-бесплодны? Жиль верил в мистическую власть одиночества. Не хотел ли он сам подвергнуться этому грозному риску?
— Зачем писать книгу? — спросил он.
— Чтобы доказать себе, что я не впал еще, сам того не ведая, в детство со всеми своими трубками, служанкой, выпивкой, древними фолиантами и деньгами.
У него на все имелся ответ, он поистине был велик.
— Я ведь знаю, малыш, что ты во мне сомневаешься, — добавил он, поудобней вытягивая ноги.
У Жиля на глаза навернулись слезы.
— Мой милый старый отец, а разве ты-то во мне не сомневаешься?
— Нет, черт меня побери! Я и не думал производить на свет маленького святого.
— Но теперь я себя замараю ужасно.
— Отмоешься позже.
— Разве нет непоправимых поступков?
— Горшок котлу не товарищ. Вопрос только в том, кто тут из вас котел. Ты или весь этот мир?
