Читаем Жиль онлайн бесплатно
Клеранс говорил. Он говорил хорошо, как говорит учитель физики перед своим классом или представитель администрации перед своим административным советом. Вначале он был ужасно скован; почти вся его энергия уходила на преодоление сопротивления эгоиста, вынужденного вступить в контакт со внешним миром. С детства замкнутый на самом себе, в силу интеллектуального индивидуализма, культивируемого французской системой воспитания, он делал мучительные усилия, чтобы полностью открыться внешнему миру. Это удавалось ему лишь наполовину. Не будучи в состоянии одержать окончательную победу над самим собой, он не мог надеяться победить других. Чужое "я" поддавалось ему не больше, чем его собственное. Все принимало формы уважительно-вежливого общения, как это и подобает благовоспитанным людям. Клеранс говорил солидно, умело, невозмутимо. Это не была речь вождя, и перед ним был не народ, а публика, пришедшая взглянуть на талантливого оратора, но опасающаяся всплеска политических страстей. Он анализировал "проблемы"; он сводил безмерную сложность и трепет живой жизни к "проблемам", к небольшим подборкам конкретных фактов, незначительных и эфемерных. Он анализировал их подробно, точно, скрупулезно. Жилю все это казалось "узковатым", как говорят о костюме, который жмет подмышками.
Клеранс пытался идти еще дальше, надеясь провести своих слушателей сквозь тесный лабиринт проблем и вопросов и пробудить в них тревогу, недовольство, смятение, протест. Осветив проблемы бюджета и международных отношений, он наконец осмелился сказать: "Радикальная партия не имеет целостной программы глубоких продуманных реформ. Она не дает Франции ни идей, ни надежд, ни новых мифов". Но он выражал свои мысли так сдержанно и тонко, он подталкивал этих вялых и нерешительных людей так мягко и осторожно, что у него не было ни малейших шансов когда-либо припереть их к стенке.
Речь текла, время шло. Жиль смотрел на публику, на своих друзей, на Шанто. Шанто, эта внешне невозмутимая глыба жира, где как осадки в геологическом разрезе, думал Жиль, можно разглядеть слои обильных обедов и ужинов, жмурил свои кустистые брови над глубоко сидящими глазками.
В Жиле вдруг проснулся азарт охотничьей собаки. Он вынырнул из толпы журналистов в тот момент, когда внимательный взгляд Клеранса обратился в его сторону. Жиль подбородком указал ему на Шанто. Ему вспомнилась солдатская шутка: "Колонна вогезцев, идущая на штурм горы сала". Он произнес это чуть громче, чем следовало бы. Стоящие рядом с ним прыснули. Другие тоже стали оборачиваться. Шанто невольно вздрогнул. По рядам собравшихся прошел гул. Клеранс выпрямился:
"Господа, я заканчиваю..." Внезапно он перешел в нападение: "В этом 192... году нам следует решить, жизнеспособна ли радикальная партия. Она выглядит вполне здоровой, но ее инертность говорит о наличии в ней злокачественного микроба, который через несколько лет внезапно сокрушит ее и вместе с ней, возможно, всю Францию".
Клеранс неожиданно предъявил ультиматум. Если партия не проявит достаточной решимости и не проголосует за предложенную им повестку дня, где стоит принципиальный вопрос о статусе акционерных обществ, закон о которых мог бы разрушить капиталистическую рутину, он подаст в отставку. Он заранее призывал следовать за самой молодой и динамичной частью партии. Конец его речи утонул в бурных аплодисментах, в которых было удивление, ошеломленное восхищение, робкое доверие и сочувственная мольба.
Жиль был недалек от мысли, что Клерансу удалось нанести решающий удар, однако стоявшие рядом с ним старые журналисты посмеивались. Один из них, куривший трубку, сказал ему между двумя затяжками:
— Он хорошо говорил, ваш дружок, он хорошо сыграл свою роль в комедии, роль первого любовника. Но сейчас на сцену выйдет благородный отец, и вот увидите, все снова войдет в свою колею.
Жиль бросил на него презрительный взгляд. Пройс, очень возбужденный, хихикал, пытаясь понять, откуда дует ветер. Лорен пожимал своими монументальными плечами.
— Он занимается марксистской критикой. Но поскольку он не говорит, что это марксизм, то это так себе, шуточки. Хиханьки да хаханьки.
Шанто, выставив вперед свой необъятный живот, двигался к месту своих обычных триумфов. Каждый год, с начала войны, он поднимался тем же трагикомическим шагом на эти национальные подмостки.
— Еще раз украсим лавровым венком бюст Мольера. Старый журналист слегка повел плечами.
Крепкий костяк лица и тела деформировался, готовый рухнуть под массой жира. Только шевелюра, казалось, еще жила здоровой жизнью; так на подносе с остатками пищи дышит свежестью только что сорванный лист салата. Жиль мысленно сравнил эту растекающуюся массу с крепко сбитой фигурой Жореса. Французский сыр явно немного перезрел. Несмотря на риторический размах коротких ручек, в этом дряблом брюхе не было ничего, кроме скукожившегося, косного пафоса. Сентиментального, исполненного бесстыдного сожаления о некоей геометрической устойчивости среди деревенеющего, разрушающегося, лишающегося плоти мира.
"Мои дорогие друзья, родина Декарта..."
