Читаем Жиль онлайн бесплатно
— Хорошо, я не буду говорить ни о других, ни о себе. Я буду говорить о тебе. Я не знаю более честолюбивого человека, чем ты. Ведь тебе же не просто хочется стать министром, как другому хочется стать почтальоном или смотрителем музея. Так вот, клянусь тебе, что это единственный день, когда ты действительно можешь реализовать свое честолюбие. Есть оно у тебя, черт побери, или нет?
Клеранс в конце концов вышел из себя.
— А у тебя? А у вас? У кого из вас оно есть? Ни у кого. Ни у кого во Франции, потому что вся наша нация лишена честолюбия. Я не могу быть честолюбив один. Ты бы хотел, чтобы я оказался на твоем месте, ты, который всегда уходишь в сторону. Это трусливо, подло и не производит никакого впечатления. Да, Жиль Гамбье, ты такой же трус, как и я. Все, что ты сказал мне, ты бы мог с таким же успехом сказать самому себе. А потому оставь меня в покое. В этой стране ничего нельзя переменить, потому что мы ни на что не годимся. Тебе это известно не хуже, чем мне.
Жиль отстранился от него с выражением ужаса и отвращения, задрожал и рухнул в кресло. Потом он пробормотал:
— Я даже не плачу. Да, все, что ты говоришь, справедливо. Я закатил тебе дамскую истерику. Возьми меня, сделай мне больно. Два извращенца. Мы хуже педерастов.
Клеранс с облегчением вздохнул и добавил:
— Здесь все как в Англии. В обществе и в политике роли распределены между действующими лицами раз и навсегда. Там — консерваторы, здесь радикалы. Крупные газеты ни на йоту не могут отступить от установленных правил. Взрыв невозможен. И мы этим очень довольны. И мы идем, никуда не сворачивая, по нашей буржуазной тропинке. И так живут рабочие, буржуа и крестьяне, богатые и бедные, умные и идиоты.
Они расстались, даже не взглянув друг на друга. Полина умирала. Вечером 7 числа она вдруг перестала видеть и слышать. Живыми в ней остались только терзаемые болью внутренности. Она больше не кричала. Нити, связывающие душу и тело, были порваны. Жиль, изнемогающий от усталости, был потрясен этой чудовищной переменой. Пока его не было дома, она ушла; она покинула его так же дико и неожиданно, как он, несколько месяцев назад, покинул ее. И вот что оставалось теперь от былого сокровенного очарования.
Она была мертва, она уже была мертва. Нечеловеческий хрип, вырьшавшийся из ее груди, говорил о торжестве сил разрушения, разложения, о согласии души покинуть свою земную оболочку и устремиться к иным просторам.
Любовь без воли — ничто. Пролеты мостов, которые он наводил между собой и женщинами, между собой и жизнью, не имели опор. У него никогда не было жены, у него не было родины. Он не делал ничего, чтобы не дать родине погибнуть. В его душе никогда по-настоящему не было места ни для божественной благодати, ни для умирающей родины. Он не умел вернуться к истокам, чтобы потом, не сворачивая, идти по избранному пути. О Европе он думал больше, чем о Франции; но больше думая о целом, чем о части, он не нашел системы, которая могла бы вдохнуть новую жизнь в разваливающуюся на куски старую цивилизацию. Не веря в коммунизм, как он мог поверить в фашизм?
Он не знал, что это такое. Может быть современность была ему чужда, а стало быть, и созидательная деятельность тоже? Может быть, он был из тех анахоретов, чей глас вопиет в пустыне, чье бытие является соединительной нитью между человеческой природой и божеством? Возможно, он мог быть самим собой лишь там, где его жизнь была подобна короткой огненной проповеди или безответному крику на поле битвы в пустыне. Возможно, его подстерегал и подчинял своей власти дух одиночества, ангел или демон, уносящий его от контактов с толпой за моря и леса, ко всепожирающему закату? Бог или Дьявол звал его к этим высотам? Что было ему суждено, небытие или высшее совершенство?
8 февраля он провел весь день около Полины. Он забыл о Берте, которая была в Монте-Карло, но он уже ничем не мог искупить свою вину перед Полиной. И Франция, ей тоже нужно было помогать задолго до 6 февраля. Франция умирала одновременно с Полиной.
Полина тихо скончалась в ночь с 8 на 9 февраля. Жиль вдруг завыл от невыносимой, запоздалой, никому не нужной любви. На следующий день, сидя за закрытыми ставнями около стремительно разлагающегося тела своей возлюбленной, он слушал тишину Парижа, изредка нарушаемую криками и выстрелами. Там, в районе Восточного вокзала, французский пролетариат выплескивал остатки своего революционно пыла, после того, как буржуазия выплюнула свой на площади Согласия. Жизнь, казалось, уходила из него вместе с этими рыданиями. "Я родился в одиночестве, я — сирота, бастард, лишенный семьи, и я вернусь в одиночество".
Коммунистический мятеж, обманутый и преданный, так же как и националистический, провалился, потому что сердце Франции, обезглавленной, не имеющей правительства, тонуло и задыхалось под толстым слоем жира. Повсюду в провинции комитеты, ложи, торговые кафе вновь обретали, казалось, утраченную республику Ставиского и умилялись собой.
