Читаем Жиль онлайн бесплатно
Ни за что на свете он не пошел бы на ухищрения, не стал бы ловчить, искать обходные пути, добиваясь каких-то для себя преимуществ. Он всегда испытывал отвращение к необходимости завоевывать ее; вот почему, когда миновали первые после их сближения дни, в течение которых он несколько рисовался, повествуя о себе с воодушевлением и подъемом, он стал с особым удовольствием заботиться о том, чтобы, мало-помалу сбрасывая с себя эти внешние оболочки, предстать перед ней со всей переменчивостью и сложностью своей натуры и показать ей, что он бывает и возвышенным, и подлым. Еще немного, и ради того, чтобы лучше ее испытать и проверить, он бы начал, пожалуй, каяться перед ней в пороках и проступках, которых за ним вовсе не было. Не привыкший полагаться на ум и сообразительность женщин, он надеялся на своеобычность чувства одной и единственной из них: подлинное удовольствие он мог получать от абсолютного равенства отношений между сердцами. И теперь, когда при первом же испытании она дрогнула, он упрямо стремился устранить, убрать с дороги все то, что могло замедлить окончательный крах или, Боже упаси, превратить этот крах в позорную победу.
В Каннах он ее не застал, она вернулась в Париж, и он пустился в обратный путь. Он лучше теперь понимал, насколько был прав, когда, будто предвосхищая события, получал наслаждение оттого, что напрасно растрачивал деньги, напропалую и без надобности соря ими направо и налево. В жизни все растрачивается напрасно.
В Париже он позвонил ей по телефону, рискуя, что трубку может взять Перси. Она ответила ему испуганным голосом и была очень сдержанна. Идти к нему она не хотела. Тогда он в горячке придумал, что можно встретиться у Антуанетты, которой он тут же довольно бесцеремонно позвонил. Антуанетта рассеянно согласилась.
Они увиделись снова. Если бы кто-то оказался свидетелем этой встречи, он наверняка бы заметил, что теперешнее состояние обоих не имело никакого касательства к существу дела. Они едва взглянули друг на друга; каждый из них сейчас был только туго сплетенным пучком давно задействованных сил, был только равнодействующей силой. При прежних их встречах определенные слова и какие-то жесты имели несравненно больше значения, чем все то, что могло быть ими сказано и сделано сейчас.
Присутствие Доры сняло страдания Жиля; он был за это ей благодарен, как бывает благодарно животное, когда перестают его мучить. Так человек на последней стадии голода осыпает поцелуями руку врага, бросившего ему кусок хлеба. Он впал в идиотское умиление; это присутствие, о котором он так мечтал, было, возможно, всего лишь существованием физического тела в пространстве, но и это было так прекрасно, что ужасный провал ралуки мгновенно оказался затянутым.
Спустя какое-то время он на нее посмотрел. Он вновь ее открывал, потому что успел немного забыть ее черты. Она не была красивой, но каждая ее черта, обретенная им заново, помогала ему вновь и вновь отыскать в своей памяти восхитительные места родных путей и тропинок. В последние дни он уже начинал жить за счет своей памяти.
Но эти черты были, однако, чертами чужого человека. Они были чужими всегда. Они давались ему взаймы, но никогда не дарились. Его охватило ощущение дурноты. К нему вернулось то первое чувство, которое он испытал, читая ее телеграмму, — чувство непоправимости. "Она никогда не сможет это исправить". Возможно, он тоже сказал или сделал вещи, которые он не может исправить и которые уже давно настроили ее против него.
Она была в ужасе от того, что натворила. Сначала она здорово испугалась после того, как рассказала все Перси, и тот устроил ей грандиозную и трогательную сцену, а она пообещала ему порвать с Жилем; когда же она потом почувствовала, что в ее жизнь снова вернулись мир и согласие, ее внезапно посетило видение; она увидала, что Жиль страдает, и в этом видении он предстал перед ней таким же живым, каким она видела его перед собою сейчас. Ей стало страшно оттого, что за одно мгновение сразу разбилась такая громада любви. У нее было чувство, что совершено святотатство, то самое чувство, которое когда-то было у Жиля в отношении Мириам. " Нет, это невозможно!" — вскричала она и отправила вторую телеграмму. И сейчас она снова воскликнула: "Это невозможно". Ей было нужно всеми силами отодвинуть от себя это преступление. Она не хотела убивать, не хотела, чтобы у нее на руках была кровь, не хотела видеть перед собой агонизирующее лицо.
