Читаем Жиль онлайн бесплатно

— Я бы сказал ему, что вы, Каэль, приманили нас ложными притязаниями на действие. И что действие, которое вы в конце концов изобрели, действие против мсье Мореля, явилось обманом нового рода, ибо оно служило на потребу персонажам столь же отвратительным, как и мсье Морель, то есть его противникам, другим политикам, и в частности господам Шанто и де Клерансу.

— Ага, вот вы и признались! - взвыл Каэль. — Вот оно, ваше всегдашнее вероломство, мсье Гамбье. Вы ставите всех на одну доску, чтобы сделать любое действие невозможным.

— Мсье Шанто вполне стоит мсье Мореля. Мне кажется, что именно так можно истолковать вашу доктрину, если она вообще поддается какому-то истолкованию.

— Ну уж нет! Мсье Шанто ни в коем случае нельзя уподоблять мсье Морелю, в этом-то и заключается суть нашего спора. Здесь ты и показываешь свое истинное лицо, лицо предателя, когда демонстрируешь это чисто иезуитское смешение добра и зла, — проскрежетал Галан. — Мсье Шанто это нечто совсем другое, нежели мсье Морель, потому что благодаря мсье Шанто мы могли уничтожить мсье Мореля, что мы, к счастью, и сделали.

— Ты сам иезуит, — в нарочито шутовском тоне отозвался Жиль. — Я не знаю, зачем тебе надо было годами презирать своего брата, мсье де Клеранса, чтобы сейчас стать его ловким лакеем. Ибо чему должна была послужить эта кража бумаг, совершить которую ты присоветовал Полю? Только тому, чтобы сделать из твоего брата правую руку главы кабинета. Вся деятельность группы "Бунт" в конце концов вылилась в небольшое семейное дельце. Лорен вскочил со своего стула.

— Сейчас он абсолютно прав. И только в тот день, когда вы станете марксистом, Галан, вы поймете, насколько легкомысленной и опасной, если не сказать больше, была ваша роль в этой истории.

— И вместо того, чтобы вербовать меня, — продолжал разбушевавшийся Жиль, — ты бы мог, дабы ограничить расходы, адресоваться к своей любовнице мадам де Клеранс, в девичестве Морель.

По аудитории прокатился ропот, все взоры обратились к Галану. Жиль видел, что Галан потрясен, что его физиономия выражает крайнюю степень растерянности.

Но тут Лорен перенес свое раздражение на Жиля.

— Тебе ли, — записному сердцееду, ставить в упрек своему товарищу его любовные связи...

Взгляды собравшихся опять переместились на Жиля, который побледнел так же сильно, как минутой раньше Галан. "Все эти парни, — подумал он, — злятся на меня потому, что я нравлюсь женщинам. Нравиться-то я им нравлюсь, да вот не любят они меня. Дора вынудила меня это понять. Что я представляю собой помимо всех моих любовных дел, в которых я тоже неудачник? Вот о чем они вправе меня спросить".

— Да, — закричал он в отчаянии, - вместо того, чтобы заниматься женщинами, мне бы следовало заниматься вами, мужчинами. Тогда бы я уже давно догадался крикнуть вам то, что крикну теперь: "Вы трусы и импотенты, скудоумные грамотеи, жалкие монахи в сутанах. Неспособные отважиться на что-либо путное, вы с трусливым коварством надумали поставить впереди себя маленького Поля. Был ли он в ясном сознании или рассудок у него уже помутился, когда Галан приходил к нему в последний раз? Рассудок у него уже помутился. Его рассудок не политься не мог. И когда вследствие этого бессозна­тельного, состояния у него неожиданно оказалось больше сил, чем у вас, это смертельно вас напугало. И вы бросились врассыпную с трусливым блеяньем: "Только не это, только не это!" Вы все чудовищные трусы, да-да, все, но особенно вы, два главаря!

— Да, эффективностью обладает только марксистский метод! - протрубил Лорен.

— Товарищи! — возопила Ребекка, — вы должны немедленно примкнуть к коммунизму.

Каэль вытянул вперед свою руку.

— Я не говорю, что нам не следует внимательно отнестись к тому революционному элементу, который может содержаться в теории коммунизма.

Жиль смотрел на них вытаращенными от изумления глазами: Эти мелкие буржуа, эти канатные плясуны и ярмарочные зазывалы толкуют о коммунизме, — такое переходило уже всякие границы. Предельно вымотанный, он встал.

— Я ухожу, я достаточно насмотрелся на вас.

И, сопровождаемый разноголосыми выкриками, он направился к двери.

Когда он вышел наружу, на одну из монмартрских улиц, где витрины вертепов выставляли напоказ нелепые образцы дешевого эротизма, он чувствовал себя одиноким, почувствовал, что на всем свете у него осталась лишь одна родственная душа — Карантан. Почему ему в этом себе не признаться? Обо всем, решительно обо всем он думал теперь так же, как его старик. Эти жалкие, Немощные интеллектуалы, исполненные едва заметного самодовольства, были, конечно, последними беглецами из тех деревень с наглухо закрытыми окнами, через которые он проезжал по дороге к Карантану и весь ужас которых понял потом из его рассказов. Эти интеллектуалы были последними каплями спермы, вытянутыми у тех прижимистых стариков, которые вместе со своей агонизи­рующей рентой доживают век за створками последних уцелевших дверей.