Читаем Жиль онлайн бесплатно
После этого разговора Мириам была очень грустна, но это происходило лишь по причине ее оскорбительного сострадания к отцу, вызванного его жалкими выпадами. Однако ее представление о чувствах, которые питает к ней Жиль, все-таки изменилось. Через какое-то время она ощутила словно бы отголосок его отношений с Мейбл, ничего ровным счетом об этой интрижке не зная. Повторявшиеся отлучки Жиля заставили ее всерьез задуматься над тем, что он отсутствует не только физически, но и душевно. "Мир для него значит гораздо больше, чем я. Как могла я надеяться быть в его глазах целой вселенной?"
Будь она любовницей Жиля, она без малейшего стеснения отстаивала бы свое право быть для него целой вселенной. Но в том состоянии приниженности и всяческих ограничений, в котором он постоянно ее держал, она бы искренне вознегодовала, если б кто-то позволил себе догадаться о ее тайных муках, прятавшихся под маской непритязательности и смирения. Она пребывала в полной растерянности. Она делалась абсолютно глухой к воплям своего сердца — и как раз в ту минуту, когда эти вопли звучали особенно надрывно. Чем бесчувственнее был Жиль, тем больше она погружалась в себя. Она становилась мистичной. Желание принести себя в дар мало-помалу сменилось идеей жертвенности. Все женщины чувственны, но чувственность — это инстинкт. Посмотрите на диких зверей, они запросто попадают в яму, едва прикрытую охапкой веток.
— Революция в Европе произошла бы легче, если бы пролетариат имел перед собой одну-единственную буржуазию, один-единственный милитаризм, одно-единственное угнетение.
Сказав это, Дебри усмехнулся. У него были острые мелкие зубы, которые не нравились Жилю. Большую симпатию ему внушал покатый низкий лоб, который, прежде чем окончательно затеряться, выставлял напоказ несколько шишек, вылепленных умелой нервной рукой.
Он встретил своего товарища по Сорбонне на улице. Они не виделись с июля 1914 года. Уже два часа бродили они без всякой цели по городу и болтали взахлеб.
Жиль неожиданно спросил:
— Вы никогда не задавались вопросом, не рождается ли эта идеология из обыкновенного страха?
Он остановился и с беспокойством взглянул на Дебри. Жиль не хотел его обижать, но еще меньше хотел допускать ошибку в суждении. Вероятно, этот человек, как, впрочем, и Жиль, чувствовал страх; но его ярко выраженная пораженческая активность являла собой другую опасность. И Жиль торопливо добавил:
— Разрешите, я объясню... Я хочу сказать, что...
— Почему я не принимаю во внимание страх?
— Мне не нравится, что вы не учитываете фактор страха как определенный компонент вашего отношения к войне. Я испытываю отвращение к идеологиям, которые исходят из такой неизвестной величины, как эмоциональная сфера человека.
Дебри взглянул на Жиля с тем веселым и доброжелательным любопытством, которое он уже выказывал ему когда-то в Сорбонне. Он считал Жиля Гамбье человеком острого ума, больше склонным к рассуждениям, чем к поступкам.
— Но вы, Гамбье, всю вашу систему строите
Жиль в удивлении остановился. Храбрость была для него качеством положительным. Он продолжил свою мысль:
— Неужели вы никогда не задавались вопросом, не является ли ваша идеология оправданием... нет, не страха... как бы это выразиться поточнее... оправданием лени, неспособности... Да, именно неспособности. Вы человек неспортивный, ничего не умеете делать с помощью своего тела.
— Простите, я...
— О, согласитесь, это несерьезно! Современный мужчина страшно измельчал. Он уже больше не может вести войну, и есть еще много других вещей, которые он больше не в состоянии делать. Однако, будучи тщеславным, невежественным и наглым, он порицает все, чего он больше делать не может и чего больше не может выносить. Это как искусство. Он становится ученым, потому что больше не может быть художником.
— Прелестное искусство эта ваша война.
— Вот-вот! — с горестным вздохом вскричал Жиль. — И в самом деле, можно согласиться, что война стала настолько уродлива и безобразна, что человек вправе отвергнуть ее. Однако...
Он осекся. Дебри сделал ему знак продолжать. Он заметил, что на лице Жиля тонкая складка у рта превратилась в гримасу отвращения.
— Однако война, какие бы уродливые черты она ни принимала, остается необходимостью. Вы революционер. Революция, ко всему прочему, еще и война.
Гримаса исчезла у Жиля с лица, глаза засверкали. Дебри опять бросил на него иронический взгляд. Потом перед глазами пораженца промелькнуло некое воспоминание. Его рот злобно скривился.
— Меня постоянно преследовал страх, я просто подыхал от страха, начиная с июля четырнадцатого года.
