Читаем Жиль онлайн бесплатно
Узнаем ли мы когда-нибудь об этом? Существует ли какой-нибудь пробный камень на сей счет? Пусть нас рассудят потомки. Но кем будет осуществляться этот гипотетический суд? Другими критиками... Нет, пожалуй, все же не так. Суд потомков вершится писателями, которые их читают — и предлагают свое компетентное суждение критикам. Именно так Стендаль, и Боддер, и Малларме постепенно взошли на свои высокие пьедесталы. Писатели становятся справедливыми судьями своих собратьев из ушедших поколений: зависть в этом случае оказывается не у дел; напротив, хвалящий подписывается творческой мощью призрака, которого он хвалит.
Нужно обладать большой дерзостью, чтобы уповать на суд потомков. Эту дерзость втайне лелеют в своем сердце робкие и боязливые. Те, кто имел шумный успех, надеются, что он будет продолжаться. Те, на чью долю не выпало успеха, успокаивают себя мыслями о Стендале или Бодлере. Однако Стендаль и Бодлер и при жизни были весьма уважаемы и известны — во всяком случае, в узком кругу элиты. Ибо непризнанных гениев не бывает.
Писатель просто обязан в глубине души верить, что он останется для потомков, иначе чернила в его жилах иссякнут. И, если не говорить о посредственностях, это трогает до слез. Нас в настоящее время около сотни, — тех, кто не может вырвать из своего сердца эту мысль, соблазнительную, как всякая цель, которую ставит перед собой отвага. Оно необходимо, это стремление, чтобы поддержать избранных.
Я был бы рад написать о своей уверенности в том, что, например, Монтерлан сохранится в благодарной памяти потомков, а я не сохранюсь. Но тут же я буду должен признаться: временами я сомневаюсь в том, что так уж бесповоротно осужден на забвение.
Возможно ли вообще знать что-то сколько-нибудь определенное о себе, если порой репутация тех, кто, казалось бы, неколебимо прочно укоренился в нашем к ним уважении и в нашем восхищении ими, внезапно становится сомнительной? Можно ли найти золотую середину между чрезмерным доверием и столь же чрезмерным недоверием? В самом деле, мы колеблемся между скромностью и гордыней; и то и другое может оказаться просто заблуждением.
Но все это мелкие колебания настроений, и они преходящи. Остаются две вещи: радость умельца, который делает свою работу и говорит себе, что он участвует в удивительном приключении, каким является человеческий труд, — и радость быть не только мастером, писателем, но и человеком, удобопонятным и безыскусным человеком. Человеком, который ест, пьет, курит, занимается любовью, ходит, плавает, которые не думает ни о чем и думает обо всем. Человеком, который ничего не делает и никем не является, который мечтает, молится, готовится к страшной и ослепительно прекрасной смерти, человеком, который от живописи и музыки получает не меньшее наслаждение, чем от литературы, который гораздо больше упивается тем, что делают другие, нежели тем, что делает он сам, и человеком, у которого есть еще много склонностей и страстей, который выступает за или против Гитлера, человеком, у которого есть жена, ребенок, собака, трубка, Божество.
В конечном счете, если бы я хотел поделиться с вами своей сокровенной мыслью, я бы сказал вам, что я не очень-то верю, чтобы вся эта груда казалось бы правильных статей об искусстве романа принесла хоть какую-то пользу. Я вижу в ней скорее всего только признак упадка жанра. Трагедия никогда не заставляла столько говорить о себе, как в пору своего заката; увы, она прожила еще целый век, если не больше.
Принято противопоставлять русский и английский роман роману французскому — в ущерб и поношение последнему. Но русские и английские романисты были вскормлены на французских образцах, которые и сами в свою очередь не пренебрегли образцами английскими и испанскими. Сеть многообразных влияний невероятно запутана, как и напластования заслуг и достоинств. Стране, которая дала миру мадам де Лафайет, Мариво, Вольтера, Стендаля, Констана, Бальзака, Жорж Санд, Сю, Гюго, Флобера, Золя, Мопассана, Барбе, Гонкуров, Вилье, Гюисманса, Барреса, Пруста, нечего завидовать другим странам.
Однако удалось ли нам создать что-либо, стоящее вровень с великими творениями Достоевского и Толстого? Возможно, русские внесли в роман то, что литераторы Запада успели уже вложить в драматургию и поэзию.
Так или иначе, французские методы писания романов ничуть не уступают приемам английским или русским. Впрочем, и сами французские методы весьма и весьма многообразны. Достаточно вспомнить, сколь велико различие между "Адольфом" и "Отверженными", между Стендалем и Золя.
Современный американский роман отдает, мне кажется, дань уважения французским направлениям в гораздо большей мере, чем каким-либо другим.
Все это я говорю, защищая свои личные интересы. Ибо мои романы написаны в самой что ни на есть типично французской традиции, в традиции повествования однолинейного, эгоцентричного и до такой степени концентрирующего внимание на человеке, что эта манера даже может показаться суховатой и отвлеченной.
