Читаем Жиль онлайн бесплатно
Этот роман и сам кажется посредственным, потому что он говорит об ужасающей французской посредственности, и говорит об этом честно, без всяких уловок и умолчаний. Чтобы показать посредственность, художник должен свести себя к уровню посредственности.
С этим не пожелало смириться большинство современных писателей - что и составляет их преимущество. Но есть все же и Селин.
Почти не было замечено, что никто, за малым исключением, не рискнул нелицеприятно изобразить парижское общество последнего двадцатилетия... Оно и неудивительно, ибо это потребовало бы показать ужасающее отсутствие человечности, ужасающую сердечную скудость. Что было бы воспринято как оскорбление.
Как же поступили другие? Католики располагали огромными возможностями — мощной структурой своих теологических взглядов на человека и неисчерпаемо богатой психологической системой, многократно испытанной на протяжении веков. При этом у них была провинция, провинция исказившаяся, сведенная судорогой, но еще не испустившая дух, в отличие от Парижа. Именно так вышел из положения Бернанос, да и Мориак тоже.
Что касается Жионо, он устремился в пейзажную феерию, в лирическую пастораль, в мифологическую оперу, в которых он, успешно избежав, вторжения суровой реальности, сумел выразить свои сокровенные пристрастия к здоровью и силе.
Да, у этого пацифиста есть влечение к силе, к истинной мощи. "Песня земли" — это в сущности роман воинственный, роман буйства и физической отваги — в гораздо большей степени, чем романы Мальро или мои собственные, — но при этом свободный от политики.
Драмой для них всех было то, что в себе они ощущали куда больше энергии, чем ее оставалось в обществе. Отсюда — необходимость творческой миграции в другую среду и в другую эпоху, чтобы выразить свою мечту на ином материале, — или вынужденное ограничение лишь судорожными проклятиями.
Мальро избрал перемещение иного рода, нежели Жионо. За неимением французов, его героями стали китайцы или другие персонажи, которые действовали в Китае времен революций и сражений, или испанцы.
Мог ли он поступить по-другому? Ограничь он себя Францией, он, вероятно, пришел бы к тому же, к чему пришли Монтерлан или Селин.
Монтерлан возник в литературной жизни, наделенный дарованием такого масштаба, которое, по общему мнению, могло подвигнуть его на мощное, поистине богатырское творчество, способное развиваться под знаком Эсхила, или де Виньи, или Барреса — или, на худой конец, д'Анунцио. Но после этапа юношеских иллюзий или того великого обмана, каким обернулась война, этапа, позволившего ему написать "Сон", "Олимпийские игры" и "Бестиарии", он посмотрел вокруг себя трезвым взором. И не нашел материала, который соответствовал бы его таланту. Обладая честностью художника перед своею моделью, этот Микеланджело покорился судьбе и стал чем-то вроде Жюля Ренара. Вынужденный растоптать свое искусство, он дошел до того , что написал "Холостяка" и тетралогию "Девушки".
Селин очертя голову устремился на единственный открывавшийся перед ним путь (который в какой-то степени испробовал и Бернанос): оплевывать, только оплевывать, но уж зато сотворить из этих потоков слюны по меньшей мере Ниагару. Перед ним были образцы — Рабле или Гюго "Возмездий" или "Человека, который смеется".
Арагон, как и многие писатели более старшего поколения, ограничил свой выбор реминисценциями и изображением французского общества до 1914 года.
Я располагаюсь между Селином — и Монтерланом и Мальро.
Подобно Монтерлану в его "Холостяках", я сказал только о том, что видел, но с определенным движением в сторону памфлетов Селина, держась однако при этом в достаточно жестких рамках, ибо хоть я и являюсь поборником или большим любителем всего непомерного и грандиозного в истории французской литературы, но я все же нормандец и, как все нормандцы, скрупулезно блюду установления и законы Сены и Луары. Ощущал я в себе и стремление выйти, подобно Мальро, за французские пределы, но я был слишком захвачен драмой Парижа, чтобы уходить за границу; в Испанию, в Германию или Россию я отправлялся лишь для того, чтобы подтвердить свои предвидения, целиком относящиеся к Франции.
Зачастую я горько посмеивался над мелочной узостью драм, которые я под микроскопом исследовал в "Жиле", сравнительно с широтой тематического охвата у Мальро, у Жионо, — с широтой, для которой, мне кажется, я был рожден.
Франция — страна живописцев, где Домье выражает общественную потребность не в меньшей степени, чем Делакруа.
Я считаю, что мои романы — это романы; критики полагают, что мои романы — это перелицованные очерки или что это воспоминания, ухудшенные натужной игрой воображения. Кто же прав? Критик или автор?
