Читаем Жиль онлайн бесплатно
Жиль снова оказался на улице — и снова без денег. Он с негодованием обрушился на поразительную беспечность богатых людей, но был должен признать, что негодовать ему следует та свою собственную беспечность. Беспечность ли? Нет, околдованность. Слава Богу, произошло нечто такое, что заставило его забыть о деньгах. Подняться по лестнице еще раз? Нет, это было бы утомительно и уж вовсе ни с чем не сообразно; после такого на редкость удачного и решающего разговора он мог позволить себе отдохнуть. Рано или поздно деньги сами придут — как результат благородного и возвышенного общения с этой деликатной особой; деньги придут вместе со счастьем. А пока что оно, это счастье, уже здесь, рядом с ним.
Он двинулся но направлению к авеню дю Буа. На сердце у него было хорошо и легко, он ощущал себя окрыленным, он словно купался в душевной чистоте этой девушки. С его чувственности спал тяготивший его груз напряжения.
По большой улице шли роскошные гордые девушки. Первое ощущение, которое он испытал, когда она вошла в библиотеку, снова охватило его с еще более неистовой и гнетущей силой. На него давила необходимость ее покорить, безотлагательно одержать над нею победу. Он, всего двое суток назад валявшийся в блиндаже на мокрой соломе, избавленный от всяких забот и всяких усилий, — теперь он был схвачен, похищен, перенесен в другой мир. Страшное, мучительное похищение! Прекрасные книги мсье Фальканбера, ослепительные зубы его дочери, ее хрупкие руки - и высокомерное спокойствие огромной
Квартиры, деньги, лежащие в банках, - все это беспощадно наваливалось на сокровенную безучастность его сердца. Всем этим нужно было завладеть; необходимо было что-то предпринимать, суетиться; это причиняло ему боль, это было невыносимо. Он теперь ужасался, что так поспешно покинул девушку. Все его нервы трепетали при мысли, что покинув ее, он, быть может, ее потерял, что она от него ускользнет. Она опомнится, ее у него отберут. Она принадлежала к миру, в котором ему не было места. Все вернется на круги своя. Теперь он видел повсюду только жестокость, угрозы, неумолимый приговор. Он задрожал, на глаза навернулись слезы, и, как в первые недели на фронте, ему стало жалко себя. Все, что он видел сейчас вокруг, попеременно то растравляло его обиду, то успокаивало его. На какую-то секунду он был очарован проходившей мимо женщиной, и это было как бы обещание счастья. Потом мысль о счастье снова сделалась невыносимой. Острые колючки света и холода все больше раздражали его. Авеню дю Буа, достаточно широкая для того, чтобы черная масса ветвей стелилась как будто внизу, не заслоняя высокого, спокойного неба, открывала вдали от войны свою короткую мирную перспективу. Перед войной он иногда прогуливался здесь, опасаясь угодить в сети букмекера, в которые он уже однажды попался. После стольких выпавших нa его долю невзгод ему сейчас захотелось остановиться и вновь поглазеть на мир богатых - на женщин, детей, собак, лошадей, деревья, - и на людей из народа, которые неразрывно связаны с миром богатых, — на дворников, на полицейских. Жиль не то чтобы не замечал бедняков, но он с каким-то сладострастием отдавал предпочтение людям богатым. Мирная жизнь в его представлении сливалась с богатством. С богатством загадочно сочеталось множество самых различных вещей, и особенно та надменная доброжелательная мудрость, которая обозначала себя золотыми буквами на изящных переплетах В библиотеке мсье Фальканбера. Золото книжных корешков все время стояло у него перед глазами. Это была та же субстанция, что окутывала изысканным мехом шею проходившей мимо молодой женщины. Вокруг были молодые женщины и большие, роскошные, великолепно ухоженные деревья, которые круглили свои купола в поистине семейном душевном спокойствии. Какой контраст с деревьями Вердена! Несправедливость везде выставляла себя, напоказ хладнокровно и нагло. Захваченный ритмом движения гуляющих, пойманный сетью их взглядов, улыбок и жестов, Жиль немного забыл о своей тревоге. Он держался очень прямо, и ему хотелось верить, что он выглядит вполне элегантно. Тревога вернулась. Вся эта роскошь, даже если он уже держит ее в руках, не будет ему принадлежать. Он навсегда останется чужим в этом мире, который с начала времен уютно обосновался в своем самодовольном благополучии. Но она — она была не такая, как люди этой авеню. Ее отмечала печать смущения, которая является следствием углубленной работы ума, и поэтому она могла сочувствовать ему, его понимать, ему помогать.
— Могли бы и поприветствовать, молодой человек!
Кто-то схватил его за рукав. Жиль вздрогнул и обернулся; тем временем рука, повинуясь армейскому рефлексу, подлетела к фуражке.
— А, доктор!...
Это доктор Водемон, старый приятель его опекуна, вывел Жиля из глубокой задумчивости.
— Я тебе не помешал? — продолжал подтрунивать насмешливый голос. Из-под старого кепи с четырьмя потускневшими галунами на Жиля смотрело суровое, ироничное и пылкое лицо. Эти ласковые глаза, эту горькую складку в уголках губ Жиль хорошо знал.
