Читаем Жиль онлайн бесплатно
Она смотрела на него с таким настойчивым любопытством, что оно казалось ему непристойным и напоминало о том похотливом влечении, каким горели: ее глаза во время первой их встречи в гостиничном лифте. Но она в то же время судорожно рыдала:
— Я тебя люблю, я тебя люблю.
Она говорила это искренне, она безумно сожалела, что он от нее ускользает. Он чувствовал, что его собственное лицо искажено нелепой гримасой.
Таким же голосом она продолжала:
— Наша любовь невозможна, ты сам это знаешь. Нас слишком многое разделяет.
— Но против любви всегда ополчается целый мир.
Он понимал, что недостаточно сильно ее любил. Он должен был взять ее силой, насильственно увезти подальше от Перси. Все на свете решает лишь сила — в любви, как и во всех прочих делах. В эти дни его испугала ее семья, ее деньги, ее Америка. Потому что он ее мало любил, недостаточно любил.
— Наша любовь невозможна. Я однажды уже тебе это сказала. У меня для этого не хватает сил, я не могу.
Он знал: если она оказалась слабой, это случилось потому, что сам он не был достаточно сильным. Женщина такова, какой ее делает мужчина. От этого не уйти. Но эта неизбежность была ему омерзительна.
Тогда он отказался от нее с грубой дикарской решительностью, тем более страшной, что он отказывался от самого себя:
— Нет, в самом деле, между нами любовь невозможна. Для тебя невозможно меня любить. Ты правильно делаешь, что не любишь меня, я не тот человек, каким я хотел бы быть ради твоей любви.
В его голосе слышался треск рухнувшего здания. Она смотрела на него с настойчивым любопытством. Со вчерашнего дня она с удивлением спрашивала себя: "Разве я хоть раз причинила ему зло? Нет, он меня не любил, он меня не любил". Она с горькой радостью ухватилась за эту мысль, значит, он ее никогда не любил. Никого не любя, никем не любима, она тем более была свободна, восхитительно свободна в своей жизни. Но от этой мысли ее пробрала холодная дрожь; она предчувствовала, что настанет день, когда эта дрожь заморозит ей в жилах кровь.
Не глядя на нее, он какое-то мгновение молчал с мрачной, сатанинской гордыней в глазах и уголках рта, гордыней бесповоротного конца. Потом медленно проговорил:
— Я тебе сейчас скажу о себе такие вещи, что тебе больше не в чем будет себя упрекать, не в чем угрызаться совестью, не о чем сожалеть.
Она снова почувствовала любопытство, и оно снова было ему отвратительно. "Что я ей сейчас наплету? — спросил он себя. — А! Неважно, через секунду я наверняка придумаю что-нибудь сногсшибательное".
И он, в самом деле, начал говорить, как говорит, сидя перед экзаменатором, студент, который сам удивлен, что столько неожиданно интересных вещей вываливается из его совершенно пустой головы. В то же время он бы возмущен
отвратительным любопытством этой женщины, которая, несомненно, говорила себе: "Он пьян, воспользуемся этим, чтобы все выведать".
— Так вот... - начал он. И тут его осенило. — Впрочем, я и так собирался обо всем этом сказать, я бы тебе все это выложил перед самым твоим отъездом.
Она посмотрела на него с притворным недоверием, чем лишь подхлестнула его.
— Вначале я ощущал вожделение не столько к тебе, сколько к твоим деньгам. Если бы у тебя не было денег, я не обратил бы на тебя никакого внимания, потому что находил тебя безобразной. С женщинами меня связывали только деньги. Я в женщин не верю, не верю, что у них есть душа. Как только они ко мне приближаются, я в страхе бегу от них прочь. Я женщин боюсь, я опасаюсь женщин.
— Однако ты мне много раз говорил о моей душе, — сказала она с гневным упреком, одновременно ощущая и испуг, и недоумение, из которых снова рождался нешуточный интерес.
— Да, издалека твоя душа — это чудесный мираж, а вблизи она — маленькая серая мышка, которая мне внушает нелепый страх и заставляет влезать на стол. А теперь уходи.
— Из всего того, что ты мне сообщил, я ничего нового не узнала, — сказала она. Говоря это, она видела, насколько ничтожны были все ее подозрения насчет характера Жиля. У нее — как и у него — было такое чувство, что она спасовала перед трудностями, который существовали лишь в ее воображении.
Он тем временем думал: "Я ей сказал: уходи. Сейчас она уйдет. Я не верю, что она уйдет, но однако, это несомненно: сейчас она уйдет. Даже перед гильотиной человек не может поверить в бесповоротность судьбы".
Она сказала ему:
— Я ухожу. Ты будешь жить. Ты полюбишь другую. Эта банальность вернула ему мысль о револьвере. Они обменивались бессвязными фразами.
— Возьми машину, я вернусь пешком.
— Нет, — сказала она. Я найду машину в ближайшей деревне. Она удалилась. Он позволил ей удалиться.
Он остался один со своим револьвером, но он знал, что и на этот раз им не воспользуется. Засевшая внутри боль была настолько мучительной, что он тут же о револьвере забыл.
Мощной волной его затопила ненависть к ней. Жить, больше некогда не увидевшись с нею, вот что станет отмщением. Он все еще жил под знаком самоубийства, которое всегда есть мщение, злопамятство, детская обида или черная магия.
Он шел к своей машине и бормотал:
— Определенно поеду в Италию.
