Читаем Крууга онлайн бесплатно
Отойдя от зеркала, вырвал из тетради листок и начал свое первое письмо. «
Она созвала всех как можно скорее, утром сегодня созвала – ну, мы и побежали, даже Пётр Александрович, и это в нерабочее воскресенье! Думали – скажет про поджог что-то… Дверь открытая, Ирма лежит, улыбается, как в поезде на верхней полке устроилась, довольная всем, аж завидно. Мы подошли, я смотрю ей в глаза, и вроде незрячие ведь, но сначала живые, а потом хлоп! И нарисованные, умерла… Никогда такого не видела, чтобы вот так менялись глаза.
Мама стригла скромного соседа из Койву. Сама говорила громко, звонко, с такими тихими клиентами она всегда звенела, а то, что ей отвечали, почти не было слышно. Сосед сидел на стуле, солнце покрыло сад тонким слоем позолоты. Мама придерживала соседа рукой, чтобы тот не вздрагивал, когда с краснолистной яблони падали мелкие яблочки, такие же красные изнутри, как снаружи.
Ярик наблюдал за мамой из дома, через открытое окно, и водил рукой по стриженой голове. От Еси он нахватался вшей, и мама разобралась с волосами по-быстрому. Голову теперь холодило, тем более дуло с раннего утра – Сегозеро штормило.
– Платочком накрылась, руки сложила, но что хотела-то? Зачем звала? Вот и думай! И я мучаюсь: это она правда должна была что-то сказать, самое важное, а не успела, померла, или, может, специально всех зазвала к своей смерти?
Ярик опустил взгляд: на нагретом, в мягких трещинах подоконнике лежала бабочка с раскрытыми крыльями. Он аккуратно поднял ее и положил на ладонь. У бабочки ажурный, магический узор: Ярик никогда не рассматривал бабочкино крыло так близко.
– Все говорят, Ирма точно знала, когда умрет, как и всё вокруг знала. Голову держи ровно! А раз знала, почему не помешала поджогу, Есю почему не поймала, не сказала нам, как стать счастливее? И я вот теперь думаю, ну ужасно: если все-таки объяснить надо что-то важное перед самым концом, а не успела, разволновалась, напутала… Это ж мучиться вечную жизнь, что не договорила!
Черное тельце, белые крылья, а по краям оранжевые пятна, словно крылья горят. Ярик положил голову на подоконник и поднял руку вертикально, чтобы бабочкин узор стал продолжением линий на ладони, – бабочка держалась лапками: значит, еще живая?
Отец рассказывал, что бабочка живет всего несколько недель, а то и меньше. Ярик удивился тогда: казалось, она должна жить, как птичка, а может, даже как человек. Зачем нужен такой красивый узор с маленькой жизнью? Разве что для развлечения того, у кого и вовсе не существует времени.
Он поднял ладонь к свету, еще выше. И рука, и бабочка наполнились солнечными былинками, осенним цветом. Хоботок бабочки слегка дернулся, раскрутился – черная плотная нитка. Края крыльев – не огонь, а две рыжие головы, сердито глядящие друг на друга.
– Жизнь долгая, конечно, сколько ей лет натикало? Больше ста, говорят, я уж не знаю. Ирма, Ирма… Имя-то какое, всегда завидовала. А с похоронами что? Все отнекиваются… Она одна точно знала, что делать-то надо в любой момент. Вытащила меня тогда, когда… Почему причитать не учила? Мне б объяснила – я бы сделала. Как вообще теперь людям в тишине умирать?
Ярик выбрался на улицу с бабочкой на ладони, аккуратно переложил ее на землю. Ветер подул, зашевелились травинки, для бабочки это – опасные джунгли. Бабочка парусом сложила крылья и неустойчиво встала: пошла куда-то, заваливаясь, словно пьяная.
– Говорила, что уже не нужно, – ловко вклинился сосед в разговор. – Будет другое – не как раньше. Тихо будет, значит, но по-современному.
– Может, и верно. Новое общество.
Без Ирмы мир распоясался, и в нем снова наступило лето. Бабочки оживали, жуки ничего не боялись, мама стригла на улице под стеклянным небом. Только Сегозеро сменило вовремя цвет: с голубого на темно-коричневый, зимний.
– А я шла – думала, может, скажет Ирма, что Костиных рук дело-то, что его люди подожгли, бандюганы питерские. Кому еще это надо, администрацию жечь? Его почерк – показал свое истинное лицо… А то все хорошился, и этим дам, и тем, а я всегда говорила, что человек он…
Мама сказала последнее слово тихо, вытянув финальное «о». Ярик взглянул еще раз на бабочку: она двигала уже крыльями, разминала их перед полетом. Бабочки не совершают никаких преступлений, в отличие от людей, у них свои законы и правила. А может, и у людей такая природа, тоже законы и правила, и по правилам в них много зла, но ведь и добра тоже много.
Каждый раз, когда хотелось сказать маме про письма, она жаловалась на больную поясничку или делала нежную глупость. Маму всегда было жалко, за все жалко, даже за родинки на спине и за вдовий горбик, за попытку уберечь Ярика от тревоги, а еще почему-то за то, что письма она все-таки сохраняла. Ярик проверял теперь не почтовый ящик, а коробку из-под печенья на кухне.
